Триптих

Wednesday, 31 July 2013 23:51
kroharat: (кофе)
22

Ко Дню Сказок и Картинок №5 в Заповеднике Сказок. Картинка №22.

ИСПОВЕДЬ
История одной любви, рассказанная в трех письмах

***
Я рисую на клочках бумаги маленькие, смешные отрывки нашей несостоявшейся жизни. Прикосновения и слова, взгляды и паузы между строк, дыхание в унисон и тепло ладоней на холодном ветру. Рисую тысячи часов и сотни дней вместе — время, украденное у вечности, время, которому не суждено воплотиться. Но теперь, когда я рисую его на маленьком листочке в клеточку — оно есть. Наше время, которого не было. Будет ли оно? Не знаю. Это так сложно — вспоминать о будущем...
Сложнее всего понять, когда нужно остановиться. Когда провести грань между надеждой на будущее — и робкой фантазией, несбыточной уже лишь потому, что этого не может быть, потому что не может быть никогда... Кажется, у меня не получается, и, закрывая глаза, я вспоминаю и вспоминаю о том, чего не было, рисую картинки в надежде на то, что они оживут — рано или поздно, так или иначе… и станут тем, чем должны были стать с самого начала — жизнью. Я тешу себя иллюзией, засыпаю, надеясь на сон... который превратится в явь... которая будет длиться, как сон, от которого не захочется проснуться...
Я не хочу забыть тебя — в этом правда. Я хочу помнить тебя — и помню, и это дается мне легко. Иногда мучительно, до обжигающих слез, больно; иногда тоскливо, да так, что хочется выть на луну; иногда сладко и нежно, когда разливается по всему телу уютное тепло, а внизу живота порхают бабочки — но всегда легко. Мне легко помнить тебя — в этом правда. Мне трудно тебя забыть.
Проходя мимо, сделав короткую остановку и почти не заметив ее, ты, сам, должно быть, об этом не зная, оставил мне так много меня. Сделав так мало, ты сделал так много. Я не понимаю, давно уже не понимаю, что и как было, чего не было, что рождено было ночным сумраком, а что — моим воображением... Хочу ли я понимать? Не уверена. Хочу ли я быть с тобой — всегда "да"! Ведь если случайно проходя мимо, ты дал мне так много — сколько сможешь ты мне дать, оставшись со мной? Могу ли я себе представить такое количество меня — живой, настоящей, счастливой...
Но парадокс весь в том, что я не могу сказать тебе, как ты мне нужен. Не могу сказать, что хочу быть с тобой. Словно проклятие злой ведьмы, это слова унесут тебя от меня за миллионы верст и тысячи лет. Вот такое странное в твоей жизни веретено — уколовшись раз, ты не заснул, чтобы дождаться поцелуя. Нет, ты заплакал, баюкая пораненный палец, и навсегда решил избегать теперь всех, кто умеет прясть. А я умею прясть. И один раз ты случайно узнал об этом. И потому я пишу это письмо — потому что ты далеко, за миллионы верст и тысячи лет.
Я боюсь думать о тебе — и боюсь не думать. Боюсь упустить свое счастье — и боюсь снова стать назойливой шлюхой, готовой предлагать себя снова и снова, да только товар не первой свежести, и покупатель явно не в настроении. Я хочу простого — быть нужной тебе, так же, как ты нужен мне. Быть поддержкой и опорой — и получать поддержку. Говорить о том, что важно мне — и слушать о том, что важно тебе... и понимать. Я хочу засыпать с тобой, и просыпаться вместе. Я хочу иметь возможность через пару лет вспомнить десятки и сотни мелочей, непонятных другим — но нужных и важных нам. Я хочу, чтобы это "мы" — чтобы оно было. Первый порыв влюбленности прошел, мне не хочется уже бесконечного слияния и близости всегда и во всем. Достаточно лишь знать, что это "мы" — оно возникает иногда из моего "я" и твоего "ты", и каждый раз делает нас обоих чуточку счастливее. Вот только этого я хочу про тебя — не больше и не меньше. Хочу составлять твое счастье — нет, не всегда... всего лишь ближайшие лет 70... И — да, я все еще люблю тебя, несмотря на... Люблю.

***
Каждый раз, когда я думаю о тебе, я вспоминаю одну песню "Стены". Ту самую, где корабль плывет... Она и раньше мне напоминала тебя — потому что там про тонкие быстрые пальцы, про "он здорово слышал просьбу играть и напрочь не слышал просьбу остаться" и про три главных священных занятия. А теперь еще потому, что "детские страхи страшнее проклятий". И каждый раз, думая о тебе и вспоминая эту песню, я размышляю о своем детском страхе. Быть недостаточно хорошей. Быть ненужной. Быть терпимой кем-то из вежливости и просто потому, что неудобно отказать. И еще размышляю о том, почему каждый раз при личной встрече с тобой у меня возникает именно это чувство. Потом, в зависимости от настроения, я либо погружаюсь в дебри самоанализа, и это уже никакого отношения к тебе не имеет — либо пытаюсь понять, что же именно в тебе, таком по-настоящему замечательном и нежно мною любимом, вызывает это странное чувство ненужности и снисходительной вежливости. И если восприятие мое в тот момент не затуманено обидой, жалостью к себе или желанием несбыточного, я понимаю. Понимаю, что ничего на самом деле про тебя не понимаю. Не знаю. Не была допущена — в сферу твоих интересов, в течение жизни, в мысли, эмоции и планы. И ты не был допущен — но не потому, что мне жалко было бы пустить тебя туда, или страшно, или я тебе не доверяю. А потому лишь, что никогда, ни разу за все время нашего знакомства ты не позвонил, не написал и не спросил первым. А для меня — всегда, с поры тех самых детских страхов — это означает лишь одно. Снисходительная вежливость равнодушия.
Теперь я уже не узнаю, к сожалению, что же на самом деле это значит для тебя. Наверняка, что-то другое. Может, какое-то твое личное детское проклятье. Или не детское. Или не проклятье... Гадать, в любом случае, не имеет смысла, а смелости спросить у меня так и не хватило — потому что вдруг ты сказал бы именно то, что я так боялась услышать...
Двое моих самых близких друзей, которые знают меня лучше меня самой, вообще считают, что я выдумала себе все — тебя, такого по-настоящему замечательного, наши отношения, которых никогда не было, свою привязанность к тебе. Один из них при этом говорит, что я всегда отличалась излишне буйной фантазией. А вторая хмыкает, не рискуя произнести сакраментальное "Все мужики - козлы". И я бы согласилась с ними — практически уже согласилась — но твое, совершенно невзначай брошенное в телефонную трубку "Я тебя люблю" снова сбило меня с толку. Со временем я, конечно, придумаю какое-нибудь достоверное оправдание этой неосторожно брошенной фразе. Снова сложу кусочки мозаики так, чтобы слово "вечность" не рифмовалось с твоим именем и ангел, "рожденный из ее взглядов и его нот", не маячил где-то вдалеке. Но ты все-таки поосторожнее с такими словами, хорошо? Вдруг тебе снова встретиться какой-нибудь доисторический человек, все еще верящий в то, что слова — это не просто слова... Впрочем, вряд ли. Мы почти все вымерли.
Друзья — те самые, из предыдущего абзаца — говорят, что, в конце концов, все будет хорошо. Что я справлюсь и перерасту. А я, вот знаешь, не хочу справляться и перерастать. Не вижу смысла перерастать те немногие кусочки счастья, что связаны в моей жизни с тобой. Не хочу справляться с тем, чему я научилась и что поняла благодаря тебе. Единственное, на что я нашла в себе силы — перестать надеяться. И, ты знаешь, Фрай прав. Надежда — это по-настоящему глупое чувство.
Наверное, я задолжала тебе извинение - мое последнее письмо было не слишком-то вежливым, совершенно ничего не объясняющим и по-детски жестоким. Но оно было написано из того самого детского страха, который страшнее проклятий, а за проклятия же не извиняются. И, опять же, раз я тебя выдумала, оно вряд ли тебя задело. А если не выдумала... Впрочем, никаких "если". Надежда — как сорняки, но на всякий сорняк найдется своя отрава. И вырастет что-то полезное. Может, ромашки или подсолнухи. Или земляника. Ведь ты так любишь землянику…

***
Уже который день крутится в голове чувство, что, наконец, пришло время написать тебе... и вот я уселась за клавиатуру и пишу тебе, как не делала уже, пожалуй, тысячу лет... Здравствуй, хороший мой.
Как живется тебе там, в далекой заоблачной стране? Поспевают ли яблоки, мягка ли трава под ногами, прекрасны ли рассветы? Счастлив ли ты, как надеемся быть счастливы все мы когда-нибудь в конце? Помнишь ли ты еще обо мне? Чувствуешь ли, когда вспоминаю тебя я? И есть ли у вас там, в заоблачной стране, земляника?
Последнее время я все чаще вспоминаю тебя, вспоминаю с сожалением и чувством невосполнимой утраты, наконец-то, спустя столько лет, догнавшим меня. Я-то, глупая, всегда морщилась, заслышав пресловутое "время лечит" — а оно и вправду лечит, только целебные свойства его измеряются, похоже, десятилетиями. Два десятилетия до еды, два после... И вот, спустя почти два десятка лет, научившись столь многому и столь же многое позабыв, я возвращаюсь к тому же месту, где прервался когда-то наш с тобой разговор. Этот молчаливый разговор теперь будет вечно преследовать меня, особенно одинокими ночами — да, впрочем, я и не против. Есть слова и взгляды, которые можно сказать и вручить лишь лично — и если адресат недоступен, им суждено замереть в вечности, так и оставшись навсегда лишь личинками нерожденного смысла.
Я думаю иногда о том, как оно было бы, если бы... Знаю, что это бессмысленно и совершенно бесполезно — но все равно думаю... представляю, рисую картинки, пишу письма, рассказываю тебе о своих делах, спрашиваю о чем-то... А еще я иногда задаюсь вопросом — видя меня сейчас, гордился ли бы ты мной? С доброй отеческой улыбкой смотрел бы, как играют в саду твои дети, писал бы книги в тиши своего кабинета — и был бы горд, что у тебя есть такая замечательная девочка — я... А я приходила бы к тебе за советом, и мы отчаянно спорили бы на кухне за чашкой чая. Ты сердито качал бы головой, не одобряя мой выбор — а потом все равно, всегда, поддерживал бы меня во всем.
Да только видишь, как сложилось... Не играют в саду твои дети, да и сада нет, а я глупой неустроенной птицей мечусь по свету, не понимая уже, кто я и где я, и какой во всем этом смысл. Мне так не хватает в жизни твоей гордости за меня. Принятия и безоговорочной любви. Так не хватает — даже не знания, нет — ощущения где-то на самом дне души, что всегда, что бы и где бы ни происходило, дома меня будет ждать вечно любящий меня мужчина. Но только тебя больше нет, и я даже не знаю, растет ли у вас там, в заоблачной стране, земляника...
Когда-то мне казалось, что простота и легкость способны сделать меня счастливой. А теперь я понимаю, каково сухому осеннему листу метаться в небе, и отчаянно хочу пустить корни. Врасти в землю у порога родного дома, покрыться мхом и мудростью веков, раскинуться ветвями к небу и птицам, но твердо стоять на земле. Да только вот, видишь, какое дело... как-то глупо и бестолково сложилось все в моей жизни... И некуда пускать корни. Да и как их пускать-то? Кажется, в школе для маленьких (и не очень маленьких) девочек на уроках природоведения о таком не рассказывают.
Я запуталась. Иногда мне кажется, что я знаю, чего хочу, но совершенно не представляю, как этого достичь. Или мне это не по силам. А чаще всего я просто не знаю, в какую сторону идти. Я думала, что достаточно просто быть смелой, бросать вызов судьбе и идти навстречу ветру. Но, кажется, в преодолении трудностей ради собственно их преодоления не больше смысла, чем в борьбе с ветряными мельницами. А я так долго боролась, что не умею и не знаю, как жить в мирное время.
Я знаю, что в советах не много смысла — но иногда мне так хочется попросить совета. Спросить: "Что же мне делать? Я совсем запуталась. Я что-то такое делаю с собой, со своей жизнью, не понимая, зачем и как... " И услышать в ответ твой голос, и ощутить твою теплую ладонь на затылке...
Я много раз читала о том, что тупик - это место силы и скопления энергии, и нужно лишь преодолеть этот рубеж, найти выход. Но сегодня, сейчас, это не ощущается как тупик — скорее, это какой-то судьбокресток с тысячами разных дорог, а у меня нет сил, чтобы сделать хоть один, даже самый крохотный шажок.
Кажется, тебе было тридцать, когда у тебя появилась я. Всего через месяц тебе исполнится пятьдесят — хотя я с трудом представляю тебя таким старым... Наверное, ты отрастил бородку, стал немного ворчливым и чуточку седым. Впрочем, тебе идет. Бабушка, должно быть, часами хлопочет на кухне, или вышивает, ласково и чуть насмешливо поглядывая поверх очков. А ты сидишь в старом кресле, попыхиваешь трубкой, и много думаешь. Пишешь мемуары и сказки — и рисуешь маленьких смешных человечков на полях... И я очень надеюсь, что там, в вашей заоблачной стране, растет крупная, сладкая земляника.
kroharat: (кофе)
Глупая история с претензией на некоторый философский смысл - о драконе, принцессе и пастушке )))

Заповедник Сказок  
…Знаешь, здесь, на холме, всегда дует ветер… Ты замечал, да? Даже когда в мире абсолютный штиль, на этом холме дует ветер… Иногда мне кажется, что только это и обладает в мире постоянством – я, холм, ветер, ты… И еще, пожалуй, море.
В вышине неба торопливо текут куда-то облака. Тени их кружевными узорами ложатся на сочащийся изумрудной травой луг на вершине холма. Сердито гудят вдалеке ветряные генераторы — хотя здесь, разумеется, не слышно. Впрочем, у дюнной гряды, где стоят ветряки, тоже не слышно – там шумит море… Но я знаю, что они гудят. Точнее, мне нужно, чтобы они гудели. И они, разумеется, гудят. Только их никто не слышит. Даже ты.
Говорят, там, в городе у подножия холма, рождается ветер. Скорее всего, это просто поэтическая метафора – ветра приносит море, а городку просто повезло прижиться между дюнной грядой и высоким холмом. Но горожане так наивно гордятся тем, что живут «в городе, где рождается ветер», что мне жалко переубеждать их… Пусть верят. Кто знает, возможно, среди них отыщется тот, чья вера будетт действительно иметь значение, и однажды где-нибудь на окраине города и правду подует новорожденный ветер… теплый, нежный, легкий, пахнущий материнской грудью, молоком и цветущими липами… Впрочем, ну что я стараюсь? Ты-то знаешь, как пахнут новорожденные ветры. Скольким из них ты сам подарил жизнь, осторожно отогревая их мертвые озябшие тельца в своих горячих ладонях… А потом эти маленькие, жалобно дующие ветрышки сбиваются в стайку, и я привожу их сюда, на холм. И тут я их пасу. Я расчесываю им шерстку, заплетаю хвосты, вытираю слезы. Я рассказываю им сказки. Я учу их слушать, как гудят ветряки у дюнной гряды, и объясняю, о чем шумит по ночам море. А потом они уходят навсегда. Но я знаю, что обязательно появятся новые. Так что здесь, на холме, всегда будет дуть ветер. Даже когда в мире абсолютный штиль и тишина…
Я задаюсь иногда вопросом – а ты не жалеешь о том, что было? Не оплакиваешь то, что могло бы быть? Не грустишь о том, что теперь непременно будет – хотя могло бы и не быть вовсе, если бы не тот дурацкий спор в старом дворцовом парке… Я, разумеется, не знаю ответа. Ведь я – это не ты. Но мне все же любопытно – не жалеешь? Совсем?
Я иногда жалею. Легкости жалею, беззаботной детской эгоцентричности и наивности, что ушла тогда. Это все же так приятно – знать, что мир вращается вокруг тебя. Знать, что всегда будут сладкие конфеты в вазе, что непременно позовут к обеду, и что папа-король не забудет приготовить дорогой и желанный подарок к Рождеству. Да, есть уроки, и ненавистные ворчливые няньки, и бестолковые фрейлины-стрекозы, и скучный порою дворцовый этикет… но в глубине души ты всегда помнишь – этот мир вращается вокруг тебя. Его вращает кто-то другой, но он делает это для тебя, и ты в самом центре, на волшебной позолоченной карусели. И от этого легко. И хочется смеяться.
Я не помню, с чего начался тогда этот глупый спор. Наверное, старый учитель словесности снова был со мною строг. Он бывал порою совершенно невыносим, старый Иероним фон Биффельштраум. Столь невыносим, что хотелось топать ногами, бить посуду и громко кричать самым противным голосом. В такие минуты легко было забыть, что я – в центре мира, и мир прекрасен. В такие минуты ничего не стоило попасться в ловушку, умело приготовленную старым и мудрым драконом на парковой скамейке. Партия в нарды, а? Старые джинсы, седина на висках и обаятельная улыбка… уже тогда мне стоило заподозрить обман. Но старый учитель словесности был так невыносим… стоял солнечный полдень… и эта, моя любимая скамейка в парке… негромкий перестук костей по игровому полю… меня сгубило любопытство… и детская наивность…. Не зря во всех сказках встречи драконов с принцессами заканчиваются плохо. Для принцесс, я имею в виду.
Разумеется, ты выиграл. Я никогда не умела толком играть в нарды. Ты выиграл и сказал, что в наказание исполнишь мое самое заветное желание. Тут-то мне и бежать бы от тебя за семь морей. Но я рассмеялась, решив, что ты уступаешь мне победу…
Скажи мне – а ты знал тогда, что за глупость сорвется с моих уст? Ты знал, что старый учитель словесности еще крутился в моей голове, когда я торжественно возвещала: «Хочу всегда и во всем управлять своей жизнью сама?» Ты знал, что я вовсе не имела ввиду то, чем ты проклял меня, сказав негромко: «Да будет так». Я думаю, что ты все это знал. Но ты все равно сказал это. Да будет так.
И мой мир остановился.
Уже потом ты объяснил мне, застывшей от ужаса в звенящей холодом и вечностью пустоте, что мир каждого из нас вращается сотнями других людей. «Немного похоже не паутину»,— сказал ты тогда,— «но в целом работает. А за свой мир ты теперь будешь отвечать сама. Всегда и во всем. Ты так хотела. Но знаешь, наверное, поначалу тебе будет трудно…»
Конечно, мне было трудно. Ведь никого из нас не учат, как в одиночку вращать мир. Даже самых лучших и умненьких принцесс этому не учат. Но я научилась. Ценой миллионов ошибок и сотен смертей я научилась вращать свой маленький мир. Это холм, над которым всегда текут облака. Мое маленькое стадо бездомных глупеньких ветров. Сердито гудящие ветряки у дюнной гряды. Город, где рождается ветер. Море. Ты. А больше мне ничего не нужно…
Прости. Я не хотела словить тебя в эту ловушку. Так получилось. Видимо, иногда встречи драконов с принцессами могут плохо закончиться и для драконов...

kroharat: (кофе)
Глупая история с претензией на некоторый философский смысл - о драконе, принцессе и пастушке )))

Заповедник Сказок
…Знаешь, здесь, на холме, всегда дует ветер… Ты замечал, да? Даже когда в мире абсолютный штиль, на этом холме дует ветер… Иногда мне кажется, что только это и обладает в мире постоянством – я, холм, ветер, ты… И еще, пожалуй, море.
В вышине неба торопливо текут куда-то облака. Тени их кружевными узорами ложатся на сочащийся изумрудной травой луг на вершине холма. Сердито гудят вдалеке ветряные генераторы — хотя здесь, разумеется, не слышно. Впрочем, у дюнной гряды, где стоят ветряки, тоже не слышно – там шумит море… Но я знаю, что они гудят. Точнее, мне нужно, чтобы они гудели. И они, разумеется, гудят. Только их никто не слышит. Даже ты.
Говорят, там, в городе у подножия холма, рождается ветер. Скорее всего, это просто поэтическая метафора – ветра приносит море, а городку просто повезло прижиться между дюнной грядой и высоким холмом. Но горожане так наивно гордятся тем, что живут «в городе, где рождается ветер», что мне жалко переубеждать их… Пусть верят. Кто знает, возможно, среди них отыщется тот, чья вера будетт действительно иметь значение, и однажды где-нибудь на окраине города и правду подует новорожденный ветер… теплый, нежный, легкий, пахнущий материнской грудью, молоком и цветущими липами… Впрочем, ну что я стараюсь? Ты-то знаешь, как пахнут новорожденные ветры. Скольким из них ты сам подарил жизнь, осторожно отогревая их мертвые озябшие тельца в своих горячих ладонях… А потом эти маленькие, жалобно дующие ветрышки сбиваются в стайку, и я привожу их сюда, на холм. И тут я их пасу. Я расчесываю им шерстку, заплетаю хвосты, вытираю слезы. Я рассказываю им сказки. Я учу их слушать, как гудят ветряки у дюнной гряды, и объясняю, о чем шумит по ночам море. А потом они уходят навсегда. Но я знаю, что обязательно появятся новые. Так что здесь, на холме, всегда будет дуть ветер. Даже когда в мире абсолютный штиль и тишина…
Я задаюсь иногда вопросом – а ты не жалеешь о том, что было? Не оплакиваешь то, что могло бы быть? Не грустишь о том, что теперь непременно будет – хотя могло бы и не быть вовсе, если бы не тот дурацкий спор в старом дворцовом парке… Я, разумеется, не знаю ответа. Ведь я – это не ты. Но мне все же любопытно – не жалеешь? Совсем?
Я иногда жалею. Легкости жалею, беззаботной детской эгоцентричности и наивности, что ушла тогда. Это все же так приятно – знать, что мир вращается вокруг тебя. Знать, что всегда будут сладкие конфеты в вазе, что непременно позовут к обеду, и что папа-король не забудет приготовить дорогой и желанный подарок к Рождеству. Да, есть уроки, и ненавистные ворчливые няньки, и бестолковые фрейлины-стрекозы, и скучный порою дворцовый этикет… но в глубине души ты всегда помнишь – этот мир вращается вокруг тебя. Его вращает кто-то другой, но он делает это для тебя, и ты в самом центре, на волшебной позолоченной карусели. И от этого легко. И хочется смеяться.
Я не помню, с чего начался тогда этот глупый спор. Наверное, старый учитель словесности снова был со мною строг. Он бывал порою совершенно невыносим, старый Иероним фон Биффельштраум. Столь невыносим, что хотелось топать ногами, бить посуду и громко кричать самым противным голосом. В такие минуты легко было забыть, что я – в центре мира, и мир прекрасен. В такие минуты ничего не стоило попасться в ловушку, умело приготовленную старым и мудрым драконом на парковой скамейке. Партия в нарды, а? Старые джинсы, седина на висках и обаятельная улыбка… уже тогда мне стоило заподозрить обман. Но старый учитель словесности был так невыносим… стоял солнечный полдень… и эта, моя любимая скамейка в парке… негромкий перестук костей по игровому полю… меня сгубило любопытство… и детская наивность…. Не зря во всех сказках встречи драконов с принцессами заканчиваются плохо. Для принцесс, я имею в виду.
Разумеется, ты выиграл. Я никогда не умела толком играть в нарды. Ты выиграл и сказал, что в наказание исполнишь мое самое заветное желание. Тут-то мне и бежать бы от тебя за семь морей. Но я рассмеялась, решив, что ты уступаешь мне победу…
Скажи мне – а ты знал тогда, что за глупость сорвется с моих уст? Ты знал, что старый учитель словесности еще крутился в моей голове, когда я торжественно возвещала: «Хочу всегда и во всем управлять своей жизнью сама?» Ты знал, что я вовсе не имела ввиду то, чем ты проклял меня, сказав негромко: «Да будет так». Я думаю, что ты все это знал. Но ты все равно сказал это. Да будет так.
И мой мир остановился.
Уже потом ты объяснил мне, застывшей от ужаса в звенящей холодом и вечностью пустоте, что мир каждого из нас вращается сотнями других людей. «Немного похоже не паутину»,— сказал ты тогда,— «но в целом работает. А за свой мир ты теперь будешь отвечать сама. Всегда и во всем. Ты так хотела. Но знаешь, наверное, поначалу тебе будет трудно…»
Конечно, мне было трудно. Ведь никого из нас не учат, как в одиночку вращать мир. Даже самых лучших и умненьких принцесс этому не учат. Но я научилась. Ценой миллионов ошибок и сотен смертей я научилась вращать свой маленький мир. Это холм, над которым всегда текут облака. Мое маленькое стадо бездомных глупеньких ветров. Сердито гудящие ветряки у дюнной гряды. Город, где рождается ветер. Море. Ты. А больше мне ничего не нужно…
Прости. Я не хотела словить тебя в эту ловушку. Так получилось. Видимо, иногда встречи драконов с принцессами могут плохо закончиться и для драконов...
kroharat: (дверь на Ту сторону)
Когда-то давно (целых несколько лет назад) я дала себе торжественное обещание - не отнимать у людей грабли. Потому что в очередной раз убедилась на собственном лбе опыте - сколько грабли не отбирай, сколько не предостерегай и не останавливай, человек обязаельно найдет способ набить себе красивую фиолетовую шишку. Ведь, по большому счету, научиться можно только на собственных ошибках собственном опыте. Чужой опыт можно иметь ввиду и принимать во внимание, но это совершенно не то.
Так что если тебе вдруг покажется, что я отбираю у тебя законные, честно заработанные грабли - это не так. Просто сегодня - почему-то именно сегодня - мне хочется об этом поговорить.
Мне в детстве никогда не мечталось стать невидимой. Не знаю, почему - наверное, меня интересовали тогда совсем другие категории чудес. А может, уже тогда я знала этот маленький трюк, и он не казался мне чем-то, достойным особого внимания. Хотя легким его не назовешь.
Стать невидимой - просто. Но совсем не легко, и вовсе не быстро. Сначала нужно тщательно и очень старательно закутаться в толстый-толстый слой одиночества. Подоткнуть со всех сторон, аккуратно завернуть все уголки, заштопать все дырочки. Так, чтобы не проник никто. Поначалу это выходит не очень ловко - всегда находится какой-то проныра, который обязательно просочится в самую крохотную щель, и тут же примется выспрашивать, заглядывать в глаза и сочувственно дышать в затылок... ну его! Со временем навык оттачивается, и таких усилий уже прикладывать не приходится, оно как-то получается само... Раз - и тебя не видно. Но это еще не все. Следом - и это самое важное - нужно научиться не дышать. Так, чтобы ни шороха, ни вздоха, ни писка. Чтобы в минуту слабости нигде не протекало и не сочилось - ни слова, ни буквы, ни крика, ни стона. Потому что если вдруг что - услышат, прибегут, помогать примутся... ну их! Никакой невидимости на таких не напасешься... Хотя, если все-таки поначалу выходит не очень умело, всегда можно попробовать сделать тайком маленький вдох, а потом притвориться, что это вовсе даже и не ты, и ничего такого не было. Большинство обычно верит.
Тренироваться и оттачивать навыки невидимости нужно часто и долго - с первого раза никогда не выходит. Но если очень стараться, обязательно получится. И еще, вот ведь какая штука... чем чаще делаешься невидимым, тем тоньше становится шкурка, тем проще сливаться с окружающим пейзажем. И в какой-то момент, подняв руки к небу, замечаешь, как сквозь них просвечивают зрелые осенние звезды на исходе холодной октябрьской ночи. И тогда становится немножко страшно, потому что внутренняя невидимость - это такой трюк, которому в школе не учат. Когда становишься невидимой сама для себя, это всегда пугает поначалу. Ведь если исчезнуть совсем, "до ниже пола", как говаривала Алиса, что останется? Я не знаю. Но мне почему-то кажется, что есть гораздо более простые и куда менее мучительные способы узнать, что бывает с Той стороны.
И совсем напоследок... Когда что-то исчезает из этого мира - становится невидимым или просто пропадает куда-то - кое-что все равно остается. Память. Ощущения на кончиках пальцев. Ожидание. Сожаление. Боль и чувство утраты. Не бывает так, чтобы что-то или кто-то исчезал бесследно. Это противоречит законам Мироздания. Так что стать невидимой - просто. Оставаться невидимой - невозможно. Это квест длиною в жизнь, заранее невыполнимый. Даже если в какой-то момент времени кажется, что есть шанс.
kroharat: (лето и детство)

Заповедник Сказок

 


… Я все еще думаю иногда – как оно там, где сейчас ты? Как там живется – на твердой земле, под голубым небом, среди зеленой травы? Нашел ли ты то, что отправился искать?
Я помню тот день, когда ты сошел на берег. Шел снег. Снег в середине октября. Он падал с неба мягкими пушистыми хлопьями из серых, с перламутровым отливом, туч – и ты сказал еще тогда, что тучи похожи на жемчужных моллюсков, вывернутых наизнанку. Кроме меня, тебя не провожал никто. Даже твоя мать. Я знаю, ты ждал ее. В глазах у тебя плескались слезы – но губы твои улыбались, и я не посмела плакать в ответ. Об уходящих ведь не плачут. Ты стоял на причале – высокий, странно худой – и маленькие снежинки, присев отдохнуть на твоих плечах, не таяли. Словно ты стал глыбой льда. Холодной, неподвижной глыбой. Нас относило все дальше и дальше, берег становился все меньше, и мне уже было не различить тебя – но я знаю, что ты долго стоял там, на причале, и на плечах твоих маленькими стожками лежал снег. Снег в середине октября.
У нас, ты знаешь, мало что изменилось с тех пор. Все так же туманны утра, все так же протекает нижняя палуба, все так же чайки гадят на крышу городской ратуши и вьют гнезда у карнизов черепичных крыш.
Господин Илияки, старый школьный учитель, выменял в каком-то южном порту мешок сушеных морских коньков на телескоп – и теперь по ночам мы иногда смотрим на звезды. Звезды холодные и немного шершавые… впрочем, теперь ты, должно быть, знаешь о звездах больше моего. Ведь правда?
Господин Улия все так же держит лавку на улице Трех Капитанов – и все так же гоняет пацанов, норовящих стащить леденцы из большой корзины. Он сильно сдал, и теперь в лавке все больше хозяйничает его дочь, Кассандра – а господин Улия сидит в кресле у входа, ворчит и сурово грозит небу своей суковатой палкой. Но небу, кажется, не очень страшно…
Госпожа Станти подобрала сиротку на маленьком каменистом острове где-то в Атлантике – и теперь у нее в доме трое ребятишек, как она мечтала. Младшенький все еще не очень уверенно держится на ногах, особенно когда сильный встречный ветер и качка. Но господин Илияки говорит, что малыш освоится – в детстве, мол, быстро привыкают к новому. Госпожа Станти назвала найденыша Стерхом. Странное имя, правда? Ведь малыш совсем не умеет летать. Хотя нос у него длинный, и он любит совать его в совсем неподходящие места… Никто пока не знает, что из него выйдет. Старуха говорит – судьба вилами на воде писана.
Старуха, между прочим, часто вспоминает тебя. Не словами, нет – ведь об ушедших не говорят. Но ты, пожалуй, лучше меня знаешь, как выразительно она умеет молчать… Так вот, о тебе она молчит часто. Она совсем ослепла теперь, и может читать только узелковые книги – хотя все чаще просто бездумно сидит у окна и как будто смотрит на волны. Так что гобелены теперь тку я. И читаю тоже я, хотя новых книг Старуха не жалует, а старые я помню почти наизусть. Впрочем, недавно она поймала меня на неточности в одном из гекзаметров «Иллиады» и долго бранилась. Грозится скоро помереть. Но я ей не верю – она грозилась помереть еще когда мы были детьми, а с тех пор уж сколько лет минуло…
А и правда, сколько минуло лет? Когда ты сошел на берег, мне было 16. Тебе, стало быть, 22. А сейчас… мне, кажется, стукнуло 34 в прошлом году… или 32? Время здесь такое запутанное, ты знаешь, вечно рвется или сбивается в бестолковые узелки, так что и не разберешь. Ну, пусть будет 32. Тебе, значит, уже 38? Может, и борода у тебя выросла? :))
Мне трудно представить, что ты изменился, стал старше… Ведь когда я закрываю глаза, я вижу тебя прежним. Высоким, худым, с огромными зелеными глазами в пол-лица, дурацкими веснушками и вечно лохматой шевелюрой. Даже когда ты старался быть серьезным, глаза у тебя смеялись. Я запомнила тебя таким. Потому что вспоминать глыбу льда под снегом – это слишком тяжело. Даже для меня… Надеюсь, тот снег все-таки растаял. И там, где ты сейчас, много зеленой травы – как мы мечтали в детстве, помнишь?...
Ну вот, остался совсем крохотный огарок, а я почти ничего не успела тебе рассказать. В наших широтах сейчас светает поздно, так что остаток ночи я проведу в темноте. А хочешь, я сплету тебе узелковое письмо? Я выучилась плести их на ощупь почти без ошибок, только иногда путаю запятые и многоточия. Так что если вдруг тебе покажется, что я грущу – это неправда. Это просто непослушные знаки препинания… А я сейчас много смеюсь, почти как в детстве. Потому что, видишь ли, нельзя плакать, когда ткешь гобелены – краски расплываются уродливыми пятнами, и гобелен получается никудышный. Такой никто не купит – кому нужны чужие слезы?... Так что я смеюсь. Надеюсь, ты тоже.
Ну вот, все. Скажи только – ты вспоминаешь обо мне? Там, среди голубого неба и зеленой травы? Впрочем, неважно. Главное, что я вспоминаю… Будь с миром.
Твоя, из маленькой ореховой скорлупки,
Я.

kroharat: (улитка)
Заповедник Сказок



… Я все еще думаю иногда – как оно там, где сейчас ты? Как там живется – на твердой земле, под голубым небом, среди зеленой травы? Нашел ли ты то, что отправился искать?
Я помню тот день, когда ты сошел на берег. Шел снег. Снег в середине октября. Он падал с неба мягкими пушистыми хлопьями из серых, с перламутровым отливом, туч – и ты сказал еще тогда, что тучи похожи на жемчужных моллюсков, вывернутых наизнанку. Кроме меня, тебя не провожал никто. Даже твоя мать. Я знаю, ты ждал ее. В глазах у тебя плескались слезы – но губы твои улыбались, и я не посмела плакать в ответ. Об уходящих ведь не плачут. Ты стоял на причале – высокий, странно худой – и маленькие снежинки, присев отдохнуть на твоих плечах, не таяли. Словно ты стал глыбой льда. Холодной, неподвижной глыбой. Нас относило все дальше и дальше, берег становился все меньше, и мне уже было не различить тебя – но я знаю, что ты долго стоял там, на причале, и на плечах твоих маленькими стожками лежал снег. Снег в середине октября.
У нас, ты знаешь, мало что изменилось с тех пор. Все так же туманны утра, все так же протекает нижняя палуба, все так же чайки гадят на крышу городской ратуши и вьют гнезда у карнизов черепичных крыш. Господин Илияки, старый школьный учитель, выменял в каком-то южном порту мешок сушеных морских коньков на телескоп – и теперь по ночам мы иногда смотрим на звезды. Звезды холодные и немного шершавые… впрочем, теперь ты, должно быть, знаешь о звездах больше моего. Ведь правда?
Господин Улия все так же держит лавку на улице Трех Капитанов – и все так же гоняет пацанов, норовящих стащить леденцы из большой корзины. Он сильно сдал, и теперь в лавке все больше хозяйничает его дочь, Кассандра – а господин Улия сидит в кресле у входа, ворчит и сурово грозит небу своей суковатой палкой. Но небу, кажется, не очень страшно…
Госпожа Станти подобрала сиротку на маленьком каменистом острове где-то в Атлантике – и теперь у нее в доме трое ребятишек, как она мечтала. Младшенький все еще не очень уверенно держится на ногах, особенно когда сильный встречный ветер и качка. Но господин Илияки говорит, что малыш освоится – в детстве, мол, быстро привыкают к новому. Госпожа Станти назвала найденыша Стерхом. Странное имя, правда? Ведь малыш совсем не умеет летать. Хотя нос у него длинный, и он любит совать его в совсем неподходящие места… Никто пока не знает, что из него выйдет. Старуха говорит – судьба вилами на воде писана.
Старуха, между прочим, часто вспоминает тебя. Не словами, нет – ведь об ушедших не говорят. Но ты, пожалуй, лучше меня знаешь, как выразительно она умеет молчать… Так вот, о тебе она молчит часто. Она совсем ослепла теперь, и может читать только узелковые книги – хотя все чаще просто бездумно сидит у окна и как будто смотрит на волны. Так что гобелены теперь тку я. И читаю тоже я, хотя новых книг Старуха не жалует, а старые я помню почти наизусть. Впрочем, недавно она поймала меня на неточности в одном из гекзаметров «Иллиады» и долго бранилась. Грозится скоро помереть. Но я ей не верю – она грозилась помереть еще когда мы были детьми, а с тех пор уж сколько лет минуло…
А и правда, сколько минуло лет? Когда ты сошел на берег, мне было 16. Тебе, стало быть, 22. А сейчас… мне, кажется, стукнуло 34 в прошлом году… или 32? Время здесь такое запутанное, ты знаешь, вечно рвется или сбивается в бестолковые узелки, так что и не разберешь. Ну, пусть будет 32. Тебе, значит, уже 38? Может, и борода у тебя выросла? :))
Мне трудно представить, что ты изменился, стал старше… Ведь когда я закрываю глаза, я вижу тебя прежним. Высоким, худым, с огромными зелеными глазами в пол-лица, дурацкими веснушками и вечно лохматой шевелюрой. Даже когда ты старался быть серьезным, глаза у тебя смеялись. Я запомнила тебя таким. Потому что вспоминать глыбу льда под снегом – это слишком тяжело. Даже для меня… Надеюсь, тот снег все-таки растаял. И там, где ты сейчас, много зеленой травы – как мы мечтали в детстве, помнишь?...
Ну вот, остался совсем крохотный огарок, а я почти ничего не успела тебе рассказать. В наших широтах сейчас светает поздно, так что остаток ночи я проведу в темноте. А хочешь, я сплету тебе узелковое письмо? Я выучилась плести их на ощупь почти без ошибок, только иногда путаю запятые и многоточия. Так что если вдруг тебе покажется, что я грущу – это неправда. Это просто непослушные знаки препинания… А я сейчас много смеюсь, почти как в детстве. Потому что, видишь ли, нельзя плакать, когда ткешь гобелены – краски расплываются уродливыми пятнами, и гобелен получается никудышный. Такой никто не купит – кому нужны чужие слезы?... Так что я смеюсь. Надеюсь, ты тоже.
Ну вот, все. Скажи только – ты вспоминаешь обо мне? Там, среди голубого неба и зеленой травы? Впрочем, неважно. Главное, что я вспоминаю… Будь с миром.
Твоя, из маленькой ореховой скорлупки,
Я.
kroharat: (уходить в море навсегда)
Заповедник Сказок 



… Я все еще думаю иногда – как оно там, где сейчас ты? Как там живется – на твердой земле, под голубым небом, среди зеленой травы? Нашел ли ты то, что отправился искать?
Я помню тот день, когда ты сошел на берег. Шел снег. Снег в середине октября. Он падал с неба мягкими пушистыми хлопьями из серых, с перламутровым отливом, туч – и ты сказал еще тогда, что тучи похожи на жемчужных моллюсков, вывернутых наизнанку. Кроме меня, тебя не провожал никто. Даже твоя мать. Я знаю, ты ждал ее. В глазах у тебя плескались слезы – но губы твои улыбались, и я не посмела плакать в ответ. Об уходящих ведь не плачут. Ты стоял на причале – высокий, странно худой – и маленькие снежинки, присев отдохнуть на твоих плечах, не таяли. Словно ты стал глыбой льда. Холодной, неподвижной глыбой. Нас относило все дальше и дальше, берег становился все меньше, и мне уже было не различить тебя – но я знаю, что ты долго стоял там, на причале, и на плечах твоих маленькими стожками лежал снег. Снег в середине октября.
У нас, ты знаешь, мало что изменилось с тех пор. Все так же туманны утра, все так же протекает нижняя палуба, все так же чайки гадят на крышу городской ратуши и вьют гнезда у карнизов черепичных крыш. Господин Илияки, старый школьный учитель, выменял в каком-то южном порту мешок сушеных морских коньков на телескоп – и теперь по ночам мы иногда смотрим на звезды. Звезды холодные и немного шершавые… впрочем, теперь ты, должно быть, знаешь о звездах больше моего. Ведь правда?
Господин Улия все так же держит лавку на улице Трех Капитанов – и все так же гоняет пацанов, норовящих стащить леденцы из большой корзины. Он сильно сдал, и теперь в лавке все больше хозяйничает его дочь, Кассандра – а господин Улия сидит в кресле у входа, ворчит и сурово грозит небу своей суковатой палкой. Но небу, кажется, не очень страшно…
Госпожа Станти подобрала сиротку на маленьком каменистом острове где-то в Атлантике – и теперь у нее в доме трое ребятишек, как она мечтала. Младшенький все еще не очень уверенно держится на ногах, особенно когда сильный встречный ветер и качка. Но господин Илияки говорит, что малыш освоится – в детстве, мол, быстро привыкают к новому. Госпожа Станти назвала найденыша Стерхом. Странное имя, правда? Ведь малыш совсем не умеет летать. Хотя нос у него длинный, и он любит совать его в совсем неподходящие места… Никто пока не знает, что из него выйдет. Старуха говорит – судьба вилами на воде писана.
Старуха, между прочим, часто вспоминает тебя. Не словами, нет – ведь об ушедших не говорят. Но ты, пожалуй, лучше меня знаешь, как выразительно она умеет молчать… Так вот, о тебе она молчит часто. Она совсем ослепла теперь, и может читать только узелковые книги – хотя все чаще просто бездумно сидит у окна и как будто смотрит на волны. Так что гобелены теперь тку я. И читаю тоже я, хотя новых книг Старуха не жалует, а старые я помню почти наизусть. Впрочем, недавно она поймала меня на неточности в одном из гекзаметров «Иллиады» и долго бранилась. Грозится скоро помереть. Но я ей не верю – она грозилась помереть еще когда мы были детьми, а с тех пор уж сколько лет минуло…
А и правда, сколько минуло лет? Когда ты сошел на берег, мне было 16. Тебе, стало быть, 22. А сейчас… мне, кажется, стукнуло 34 в прошлом году… или 32? Время здесь такое запутанное, ты знаешь, вечно рвется или сбивается в бестолковые узелки, так что и не разберешь. Ну, пусть будет 32. Тебе, значит, уже 38? Может, и борода у тебя выросла? :))
Мне трудно представить, что ты изменился, стал старше… Ведь когда я закрываю глаза, я вижу тебя прежним. Высоким, худым, с огромными зелеными глазами в пол-лица, дурацкими веснушками и вечно лохматой шевелюрой. Даже когда ты старался быть серьезным, глаза у тебя смеялись. Я запомнила тебя таким. Потому что вспоминать глыбу льда под снегом – это слишком тяжело. Даже для меня… Надеюсь, тот снег все-таки растаял. И там, где ты сейчас, много зеленой травы – как мы мечтали в детстве, помнишь?...
Ну вот, остался совсем крохотный огарок, а я почти ничего не успела тебе рассказать. В наших широтах сейчас светает поздно, так что остаток ночи я проведу в темноте. А хочешь, я сплету тебе узелковое письмо? Я выучилась плести их на ощупь почти без ошибок, только иногда путаю запятые и многоточия. Так что если вдруг тебе покажется, что я грущу – это неправда. Это просто непослушные знаки препинания… А я сейчас много смеюсь, почти как в детстве. Потому что, видишь ли, нельзя плакать, когда ткешь гобелены – краски расплываются уродливыми пятнами, и гобелен получается никудышный. Такой никто не купит – кому нужны чужие слезы?... Так что я смеюсь. Надеюсь, ты тоже.
Ну вот, все. Скажи только – ты вспоминаешь обо мне? Там, среди голубого неба и зеленой травы? Впрочем, неважно. Главное, что я вспоминаю… Будь с миром.
Твоя, из маленькой ореховой скорлупки,
Я.

Profile

kroharat: (Default)
Джей

November 2016

S M T W T F S
  1 2345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   

Most Popular Tags