kroharat: (улитка)

К проекту №75 - День Музыкальных Сказок. Трек номер 6.
DMS2_mdl_s_kro Заповедник Сказок

У одного народа говорят так: с каждым ударом человеческого сердца рождается мир. С каждым ударом человеческого сердца умирает мир. Некоторым мирам отпущено лишь несколько минут, некоторым – несколько столетий. И лишь один Мир существует вечно…

Памяти моего друга Макса и его Одуванчикового Цыпленка. С любовью.

— Эни-бени-раба, квинтус-пинтус-жаба!! Догоняй, Серенький!
Вот несется по двору неугомонная Женька. Ее заливистый смех яркими солнечными бликами отражается в окнах унылого серого дома, теплыми брызгами взлетает из потревоженных луж, мягким тополиным пухом ласково ложится на ладошку. Я люблю Женьку. Никогда еще мне не встречался более солнечный и жизнерадостный человечек. И мне даже кажется порой, что вся она слеплена из прозрачного янтарного света с яркими оранжевыми крапинками. Теплая, милая, бесконечно ласковая Женька.
За ней вдогонку, ловко управляясь со скрипучим инвалидным креслом, «бежит» Сережка. Коренастый и твердолобый, как молодой телёнок, он бывает иногда таким доверчивым и беззащитно-нежным, что у меня перехватывает дыхание и хочется зареветь белугой. Но я не реву, разумеется. Нам тут реветь не положено. Только кладу ладонь на его макушку и тихонько перебираю упрямые русые вихры. А он сопит довольно, и толкает лобешником под локоть, ну точно телёнок…
— Женька! Женька, ну постой же! Жень!
Разумеется, она опять забыла. Протиснулась в узкий закуток между парником и котельной – Сережкино кресло туда не влезает. И теперь он отчаянно, сердито и почти безнадежно зовет ее с края щербатой асфальтовой дорожки.
— Я так не играю, Женька!
— Прости, Серенький… — она ласковым растрепанным котенком трется о его плечо. — Я хотела только посмотреть, научились ли они уже летать…
— Кто?
— Ну как кто?! Я же рассказывала тебе! Солнечные цыплята…
Я не знаю, откуда возникла в ней эта странная фантазия. Женька почему-то уверена, что у котельной под большим лопухом живет целый выводок каких-то солнечных цыплят. И до конца октября они обязательно должны научиться летать.
Разумеется, тропинку между парником и котельной проверяли и осматривали несколько раз. По санитарной инструкции на территории интерната не разрешено иметь  домашних птиц и животных. И даже на дряхлого сторожевого пса, мирно досыпающего свой век в дощатой будке у ворот, пришлось выправлять особую лицензию. А тут – целый цыплячий выводок… Да только никаких цыплят там нет. Растет лопух, ползают муравьи, залетают иногда невзрачные бабочки-капустницы. По небу над ними медленно плывут облака. Ветер шелестит травой и приносит иногда запахи подсыхающего сена и скорой осени. И никаких цыплят.
Но Женька – упорный человечек. И когда она стоит прямо перед тобой, слегка наклонив голову набок и глядя прямо в душу огромными карими глазами, не верить ей невозможно. Вот и Сережка ей верит.
— Ну и как? Летают?
— Еще нет, — Женька садится прямо на пыльную дорожку, смешно поджимая под себя левую ногу. — Но они уже научились расправлять крылья и совсем правильно гоготать.
— Жень… разве цыплята гогочут? Гогочут гуси… ну и еще некоторые водоплавающие птицы.
— Серенький, ну какая разница? Ну, пусть не гогочут, а лапочут… или стрекочут… Главное, чтобы они делали это правильно, понимаешь? Иначе как же они будут заговаривать ветер?
— А зачем им заговаривать ветер?
— Вот же глупый! Они заговорят ветер, чтобы он унес их в волшебную страну, где вечные зеленые луга, теплые ночи и росистые утра. Где пасутся на горных пастбищах смешные радужные овечки, а коровы дают сладкое молоко…
Женька вдруг вскакивает и начинает танцевать на дорожке, смешно размахивая руками – наверное, показывает, как понесет цыплят заговоренный ветер. Ну, вот откуда это в ней? Так и хочется иногда подойти и задрать на спине старую выцветшую майку, чтобы понять – ну где же у нее солнечные батарейки?
В том, что батарейки солнечные, сомнений у меня нет. Вчера вот, например, целый день шел дождь – и Женька весь день сонной мухой сидела у меня на коленях, вяло теребя завязки любимой шерстяной кофты в катышках. Сережка пытался развлечь ее – но ни шахматы, ни нарды, ни любимый японский мультик про странных мохнатых зверюшек не способны растормошить Женьку, когда пасмурно и сыро. Вот и цыплята у нее солнечные. Я иногда с содроганием сердца думаю, что же с ней станет, когда придет зима?! Сережка успокаивает меня – говорит, что прошлой зимой они славно играли в снежки и даже слепили снежную бабу. Но мне почему-то сложно ему поверить…
— Жень, а почему цыплята обязательно должны полететь до конца октября? Чтобы успеть в теплые страны до холодов?
Женька задумчиво теребит нижнюю губу и смотрит как-то настороженно, исподлобья.
— Не совсем… понимаешь… цыплята – они же маленькие. Много не унесут. Поэтому с ними может отправиться только тот, кому еще не исполнилось десяти. А мне 31 октября как раз будет десять.
— Ты что же, собираешься нас оставить? И Сережку, и Таксу-Ваксу, и Воробейчика, и меня…
Женька смотрит на меня какими-то удивительно взрослыми глазами и  молчит. Потом из-за большого облака вдруг проглядывает спрятавшееся ненадолго солнце – и Женька неугомонной стрекозой опять уносится вглубь двора. И снова разносится вокруг ее звонкий голосок:
— Эни-бени-раба, квинтус-пинтус-жаба!! Догоняй, Серенький!
Ах, Женька-Женька… Надеюсь, твои солнечные цыплята успеют встать на крыло.

kroharat: (happy)

Это мне Пуха на день варенья прислала!!! Зайца, всю жизнь мечтавшего стать балериной - и ставшего!!! Вдохновительно, правда же?! Мой в восторге!! :)))

Posted via LiveJournal app for iPhone.

kroharat: (улитка)


Для [livejournal.com profile] al_kora , хотя кот смылся быстрее, чем я успела про него написать... только кончик хвоста остался, да кисточка на левом ухе :)



Я люблю приходить сюда, на крышу. Зачем? Ну как же – зачем… Разумеется, нюхать звезды. Знали бы вы, как упоительно и сладко пахнут они теплыми июньскими ночами… А какие истории нашептывает теплый ветерок с залива растрепанным ивам, когда думает, что их никто не видит… Эх…

Люди часто называют меня странным. Еще называют – пустомеля. Еще – дурак или лгун… Иногда, бывает, скажут – бестолочь, бестолковый. А я всего лишь говорю им о том, что есть. И все никак не пойму, как же они этого не видят. Вот вы, например… Неужели и вы никогда не замечали, как тонконогие фонарные столбы плачут от одиночества?!

Сегодня на крыше особенно хорошо. Глубокий, волнующий бархат ночного неба задрапирован рваными дерюжками облаков, и тревога моя улеглась , не беспокоит меня этой ночью. Густого сливочного цвета луна уютно притулилась в развилке старого дуба и подмигивает мне оттуда своим задорным глазом. Ах, луна – она такая затейница… Никогда не играйте с ней в шарады, уверяю вас, у вас нет никаких шансов! А какие загадки загадывает она под третий бокал шардоне, закутавшись, словно в кружевную шаль, в медовый аромат цветущих лип на исходе первого месяца лета…

Я люблю лето. Летом тепло, и ноги, словно сами собой, отправляются в путь. По пыльным тропинкам, по асфальтовым дорогам, по вымощенным седыми булыжниками мостовым, по шатким деревянным мостикам и древним, растрескавшимся от жары и времени тротуарам – вперед, только вперед, мои верные рыцари без страха и упрека! С вами мне откроются тысячи дорог и тысячи новых людей подарят мне свои улыбки!

А еще летом всегда дует правильный ветер – вы замечали? Холодный или теплый, порывистый или чуть заметный, летний ветер всегда приносит брызги надежды на своих рукавах. У него задорная улыбка и легкий нрав, голубые глаза и цветки лугового мака на шляпе. По утрам он, словно пастух, сгоняет сонных овец тумана в низины, к озерцам и протокам, чтобы русалки состригли с них лунное руно и напряли потом полотна для болотного божка Ялки…

Летом на картах, словно сами собой, возникают портовые городки и прибрежные рыбацкие поселки – клянусь, в теплые месяцы их в два, а то и в три раза больше, чем холодной зимой! И в них так упоительно пахнет солнцем, йодистой солью, прелыми водорослями, рыбой и заскорузлыми, изъеденными морской водой сказками. В одном из таких городков вы обязательно встретите кота – такого большого, полосатого, с чуть облезлым хвостом и кисточкой на левом ухе. Но не верьте глазам своим – кота этого на самом деле нет. Он странствует где-то далеко, путешествует по звездной дороге из мира в мир, и лишь тень его забредает иногда к нам полакомиться рыбкой или, протяжно и нежно мурлыча, напроситься на ласку и крынку молока…

Летом на пустошах цветет вереск и, неслышно и незаметно глазу, растет на болотах мох и серый лишайник. Суровые люди с обветренными лицами молятся своим пчелам, и те приносят им вересковый мед – и рождаются висы и саги под выцветшим северным небом, с чуть горьковатым вкусом брусники и легкой, щемящей сладостью морошки…

Летом птицы обретают язык. Их, правда, все равно никто не понимает – но мне кажется, они не тревожатся об этом. А еще летом они иногда сбрасывают свои крылья и ходят промеж людей, важно разевая клювы, посвистывая и пощелкивая. Мы это называем речью, птицы – щебетом, а боги – бессмысленным шумом. Не знаю, почему, но богам кажется, что главный смысл скрывается в тишине. Именно в тишине порою кто-то, родившийся под несчастливой звездой, находит вдруг брошенное птицами оперение, примеряет на себя и мается потом всю жизнь, наполняя тоскливыми криками небо. Не всякому совладать с крыльями – ведь чтобы летать, нужно сродниться с собственной внутренней бездной… Я-то? Я умею. Но крылья мне ни к чему. Мне бы крышу, кусочек луны, и чтобы не кончалось лето…

Знаете, летом я всегда, хоть ненадолго, впадаю в детство. Надеюсь, и вы тоже, хотя кто знает… Но согласитесь, когда еще, как не летом, пускать мыльные пузыри, слизывать тающее мороженое с раскисшего вафельного стаканчика, хохотать радужным брызгам фонтана и отпускать на свободу воздушные шарики и легких, хвостатых змеев?! Несчастны, должно быть, люди, ни разу в жизни не подарившие свободу чьим-нибудь крыльям…

Ну вот, еще одна ночь почти на исходе. Видите, там, у самой кромки горизонта, начинает светлеть небо? Там просыпается солнце. Варит себе кофе в маленькой турке, неспешно съедает круассан с шоколадной начинкой и отправляется в мастерскую, готовить кисти и краски. Ну неужели же вы не знали, что солнце – художник?! Вы что же, не видали закатов, рассветов, переливов небесной лазури, изящных облачных узоров и тонкой позолоты на шпилях старинных соборов? То-то же. Вот я пойду, а вы останьтесь здесь, на крыше. Смотрите внимательно – первый луч над морем обязательно будет зеленым… Почему? Я не знаю. Ну думаю, что это хорошая примета. Очень хорошая. И возможно, если в это поверят все, лето не закончится никогда...

Заповедник Сказок

kroharat: (научи летать)

Для [info]al_kora , хотя кот смылся быстрее, чем я успела про него написать... только кончик хвоста остался, да кисточка на левом ухе :)



Я люблю приходить сюда, на крышу. Зачем? Ну как же – зачем… Разумеется, нюхать звезды. Знали бы вы, как упоительно и сладко пахнут они теплыми июньскими ночами… А какие истории нашептывает теплый ветерок с залива растрепанным ивам, когда думает, что их никто не видит… Эх…

Люди часто называют меня странным. Еще называют – пустомеля. Еще – дурак или лгун… Иногда, бывает, скажут – бестолочь, бестолковый. А я всего лишь говорю им о том, что есть. И все никак не пойму, как же они этого не видят.  Вот вы, например… Неужели и вы никогда не замечали, как тонконогие фонарные столбы плачут от одиночества?!

Сегодня на крыше особенно хорошо. Глубокий, волнующий бархат ночного неба задрапирован рваными дерюжками облаков, и тревога моя улеглась , не беспокоит меня этой ночью. Густого сливочного цвета луна уютно притулилась в развилке старого дуба и подмигивает мне оттуда своим задорным глазом. Ах, луна – она такая затейница… Никогда не играйте с ней в шарады, уверяю вас, у вас нет никаких шансов! А какие загадки загадывает она под третий бокал шардоне, закутавшись, словно в кружевную шаль, в медовый аромат цветущих лип на исходе первого месяца лета…

Я люблю лето. Летом тепло, и ноги, словно сами собой, отправляются в путь. По пыльным тропинкам, по асфальтовым дорогам, по вымощенным седыми булыжниками мостовым, по шатким деревянным мостикам и древним, растрескавшимся от жары и времени тротуарам – вперед, только вперед, мои верные рыцари без страха и упрека! С вами мне откроются тысячи дорог и тысячи новых людей подарят мне свои улыбки!

А еще летом всегда дует правильный ветер – вы замечали? Холодный или теплый, порывистый или чуть заметный, летний ветер всегда приносит брызги надежды на своих рукавах. У него задорная улыбка и легкий нрав, голубые глаза и цветки лугового мака на шляпе. По утрам он, словно пастух, сгоняет сонных овец тумана в низины, к озерцам и протокам, чтобы русалки состригли с них лунное руно и напряли потом полотна для болотного божка Ялки…

Летом на картах, словно сами собой, возникают портовые городки и прибрежные рыбацкие поселки – клянусь, в теплые месяцы их в два, а то и в три раза больше, чем холодной зимой! И в них так упоительно пахнет солнцем, йодистой солью, прелыми водорослями, рыбой и заскорузлыми, изъеденными морской водой сказками. В одном из таких городков вы обязательно встретите кота – такого большого, полосатого, с чуть облезлым хвостом и кисточкой на левом ухе. Но не верьте глазам своим – кота этого на самом деле нет. Он странствует где-то далеко, путешествует по звездной дороге из мира в мир, и лишь тень его забредает иногда к нам полакомиться рыбкой или, протяжно и нежно мурлыча, напроситься на ласку и крынку молока…

Летом на пустошах цветет вереск и, неслышно и незаметно глазу, растет на болотах мох и серый лишайник. Суровые люди с обветренными лицами молятся своим пчелам, и те приносят им вересковый мед – и рождаются висы и саги под выцветшим северным небом, с чуть горьковатым вкусом брусники и легкой, щемящей сладостью морошки…

Летом птицы обретают язык. Их, правда, все равно никто не понимает – но мне кажется, они не тревожатся об этом. А еще летом они иногда сбрасывают свои крылья и ходят промеж людей, важно разевая клювы, посвистывая и пощелкивая. Мы это называем речью, птицы – щебетом, а боги – бессмысленным шумом. Не знаю, почему, но богам кажется, что главный смысл скрывается в тишине. Именно в тишине порою  кто-то, родившийся под несчастливой звездой, находит вдруг брошенное птицами оперение, примеряет на себя и мается потом всю жизнь, наполняя тоскливыми криками небо. Не всякому совладать с крыльями – ведь чтобы летать, нужно сродниться с собственной внутренней бездной… Я-то? Я умею. Но крылья мне ни к чему. Мне бы крышу, кусочек луны, и чтобы не кончалось лето…

Знаете, летом я всегда, хоть ненадолго, впадаю в детство. Надеюсь, и вы тоже, хотя кто знает… Но согласитесь, когда еще, как не летом, пускать мыльные пузыри, слизывать тающее мороженое с раскисшего вафельного стаканчика, хохотать радужным брызгам фонтана и отпускать на свободу воздушные шарики и легких, хвостатых змеев?! Несчастны, должно быть, люди, ни разу в жизни не подарившие свободу чьим-нибудь крыльям…

Ну вот, еще одна ночь почти на исходе. Видите, там, у самой кромки горизонта, начинает светлеть небо? Там просыпается солнце. Варит себе кофе в маленькой турке, неспешно съедает круассан с шоколадной начинкой и отправляется в мастерскую, готовить кисти и краски. Ну неужели же вы не знали, что солнце – художник?! Вы что же, не видали закатов, рассветов, переливов небесной лазури, изящных облачных узоров  и тонкой позолоты на шпилях старинных соборов? То-то же. Вот я пойду, а вы останьтесь здесь, на крыше. Смотрите внимательно – первый луч над морем обязательно будет зеленым… Почему? Я не знаю. Ну думаю, что это хорошая примета. Очень хорошая. И возможно, если в это поверят все, лето не закончится никогда...

Заповедник Сказок
kroharat: (сердце в ладошках)

Почти сказка для моей любимой Лёки. Не то, чтобы про море, но все же...

Солнце неповоротливым рыжим кругляком закатывалось куда-то за горизонт. Чайки сосредоточенно бродили в полосе прибоя, выискивая что-то среди преющих водорослей. Небо хамелеоном меняло цвет, становясь из лазурно-голубого сначала розовато-сиреневым, потом бархатно-фиолетовым, сгущало по краям краски и осторожно вздыхало теплым вечерним бризом. Волны с мерным шелестом накатывали на пологий берег, оставляя после себя замысловатые, никем еще не разгаданные следы. Кристи сидела там, где полоса мокрого и плотно утрамбованного песка сменялась струящейся шелковистостью дюн. Легкий ветерок задиристо трепал ее рыжие волосы, стянутые на затылке в хвост. Длинная шелковая юбка ласковой собакой прижималась к ногам. Песок тонким слоем оседал на коже, делая ее золотистой. Но Кристи всего этого не замечала. Она строила замок…

Кристи любила бывать у моря. Пансионат располагался в сосновом лесу, всего в нескольких сотнях метров от дюнной гряды – и после работы девушка частенько приходила на морской берег вместо того, чтобы отправиться домой. Ей нравилось зарываться пальцами ног в прохладный или теплый песок, нравилось переливать его тонкой струйкой из одной ладошки в другую. Нравилось гулять по узкой полосе прибоя, иногда по щиколотку забредая в воду. Нравился йодистый запах гниющих водорослей и нагретой солнцем морской воды. Нравилось разглядывать ракушки, гладко зализанные волнами камушки и куски древесины, разыскивать, негласно соревнуясь с чайками, обточенные морем кусочки древней, окаменевшей смолы. И еще Кристи очень любила строить песчаные замки.

Своей недолговечностью они напоминали ей человеческую жизнь. Можно возиться часами, возводить крепостные стены, строить донжоны и подвесные мосты, расчищать площадку для сада, прутиками лозы вырастающего вдоль дальней стены… Но море и ветер всегда побеждают хрупкие строения. Несколько часов – и на месте величавого замка лишь груда песка, и унылые ветки лозы медленно засыхают, сиротливо торча в разные стороны…

— На крышу положи ракушки – тогда на солнце она будет блестеть пыр… пер-мла-муром…

Кристи подняла голову и с улыбкой вгляделась в огромные зеленые глаза. Лёлька всегда возникала словно ниоткуда. Забавная девчушка лет шести, с пушистыми хвостиками и чуть лукавой улыбкой, слегка косолапая и умилительно непосредственная.

— Хочешь карамельку? – Кристи, все еще улыбаясь, покопалась в кармане мягкой вязаной кофты и протянула девочке ириску в пестром шуршащем фантике. Лёлька, важно кивнув пышными бантами на макушке, торопливо сунула ириску за щеку и счастливо улыбнулась. Кристи не выдержала и рассмеялась – ее всегда восхищало, как мало нужно для счастья маленьким детям и убеленным сединами старикам… Именно поэтому ей так нравилось работать в пансионате – там ее каждый день окружали счастливые лица.

— Пойдем домой? – Лёлька требовательно протянула руку, и Кристи с готовностью поднялась с начавшего остывать песка. За две недели у них сложилась почти традиция – каждый вечер Лёлька приходила на берег смотреть на очередной песчаный замок, а потом Кристи провожала малышку до поселка, выслушивая по дороге длинные истории из жизни совсем уже взрослой девочки Лёльки…

— В парке, за синим домом, поселилась белка. Вооооот такой хвост! – Лёлька развела в стороны руки и сделала большие-большие глаза. — Мама испекла сегодня рыбный пирог, фууу… - девчушка сморщилась и скорчила уморительную мордашку. Кристи прыснула в ладошку.

— Ты что же, не любишь рыбу, Лёлька?

Девочка решительно помотала своими бантами.

— Она же костяная… ну, костявая… не люблю кости. Я люблю яблоки, — Лёлька мечтательно зажмурилась. — Еще малину и бабушкины блинчики…

Кристи вздохнула. Когда-то она тоже любила бабушкины блинчики. Со сметаной.

— Витька клеит воздушного змея. Папа обещал завтра принести хвост. Будут запускать… — Лёлька вздохнула, и Кристи поняла, что от воздушного змея Лёлька тоже бы не отказалась. Но попросить у брата, скорее всего, не позволит гордость… Она покрепче сжала теплую ребячью ладошку.

— Знаешь, Лёлька… Я думаю, если ты попросишь, папа с Витей обязательно возьмут тебя запускать змея. А я приду посмотреть, а?

Лёлька сосредоточенно засопела. Потом, заприметив что-то за поворотом тропинки, торопливо высвободила ладошку и ускакала вперед.

— Тёби, хороший… Смотри, Крис, у Тёби новая ленточка…

Лёлька сидела на корточках у куста бересклета и бесстрашно гладила огромного полосатого кота. «Ничего себе полтигра…» — подумала Кристи и усмехнулась. Кот, завидев ее, независимо распушил хвост и удрал в густые заросли. Лёлька, вскинувшись, поскакала вперед по тропинке, перепрыгивая с одной обкрошившейся плитки на другую.

         Раз, два, на дворе трава.

               Три, четыре, руки шире.

               Шесть, пять, выходи играть.

               Восемь, семь, мы играем все…

Кристи сразу не поняла, что смутило ее в незамысловатой детской считалочке. А потом, словно озарением… Как просто и легкомысленно дети обходятся со временем и пространством. Назад, вперед – им все едино и все возможно…

—Крис! Ну Крис жеее! — Лёлька уже стояла рядом и нетерпеливо теребила рукав Кристиной кофты. — Крис, а правду говорят, что люди после смерти попадают на небо? В синем доме, где ты работаешь, все время кто-то умирает, так что ты, наверное, знаешь… — огромные зеленые глаза смотрели на нее снизу вверх требовательно и строго.

Кристи чуть помедлила.

— Наверное, иногда попадают… А иногда они отправляются в странствие и не сразу находят дорогу. А еще иногда им встречаются по пути какие-то интересные и славные места, и они остаются там погостить…

— А ты? Ты сразу пойдешь на небо или будешь гулять по интересным местам?

—Наверное, буду гулять… — Кристи запрокинула голову и вгляделась в усыпанное звездами небо. Потом закрыла глаза, вслушиваясь в отдаленный шелест волн и шуршание сосновых лап над головой. — А ты, Лёльк?

Лёлька прижалась к ней теплым боком и снова засопела.

—И я… Но только потом обязательно нужно, чтобы мы все встретились.

— Кто это «мы»?

Лёлька посмотрела на Кристи почти с возмущением и принялась деловито загибать пальцы.

—Ну, ты, я, мама и папа, Витька и Инга, Катька со второго этажа… Бабушка Луша и дядя Том, тётя Эльза и старенькая Марта из кондитерской лавки… — у Лёльки быстро закончились пальцы на руках, но она продолжала называть имена просто так, требовательно глядя на Кристи. И та не выдержала, подхватила девчушку на руки и крепко обняла ее, прервав на полуслове.

— Лёлька… Раз нам всем так хорошо вместе, может, не будем умирать? Будем жить тут вечно, собирать малину, кушать бабушкины блинчики, гулять у моря и строить песчаные замки… Моя хорошая, славная Лёлька… Зимой мы будем кататься с горы на санках, весной – запускать в ручьях маленькие кораблики с полосатыми парусами… Лето у нас будет почти вечным, а осенью будет так славно шуршать разноцветными листьями и собирать каштаны и желуди… А, Лёльк?

Малышка тепло и сонно сопела Кристи в плечо. Девушка на ощупь открыла старую скрипучую калитку и пошла по мягкой траве к дому. На пороге, силуэтом в ярко рыжеющем дверном проеме, уже ждал Лёлькин отец.

— Ладно… —пробормотала вдруг тихонько Лёлька, сворачиваясь уютным калачиком у папы на руках.

— Что ладно, малыш? — спросил он у нее, улыбкой провожая уходящую домой Кристи.

— Ладно… будем жить… вечно...



kroharat: (сердце в ладошках)

Почти сказка для моей любимой Лёки. Не то, чтобы про море, но все же...

 

Солнце неповоротливым рыжим кругляком закатывалось куда-то за горизонт. Чайки сосредоточенно бродили в полосе прибоя, выискивая что-то среди преющих водорослей. Небо хамелеоном меняло цвет, становясь из лазурно-голубого сначала розовато-сиреневым, потом бархатно-фиолетовым, сгущало по краям краски и осторожно вздыхало теплым вечерним бризом. Волны с мерным шелестом накатывали на пологий берег, оставляя после себя замысловатые, никем еще не разгаданные следы. Кристи сидела там, где полоса мокрого и плотно утрамбованного песка сменялась струящейся шелковистостью дюн. Легкий ветерок задиристо трепал ее рыжие волосы, стянутые на затылке в хвост. Длинная шелковая юбка ласковой собакой прижималась к ногам. Песок тонким слоем оседал на коже, делая ее золотистой. Но Кристи всего этого не замечала. Она строила замок…

Кристи любила бывать у моря. Пансионат располагался в сосновом лесу, всего в нескольких сотнях метров от дюнной гряды – и после работы девушка частенько приходила на морской берег вместо того, чтобы отправиться домой. Ей нравилось зарываться пальцами ног в прохладный или теплый песок, нравилось переливать его тонкой струйкой из одной ладошки в другую. Нравилось гулять по узкой полосе прибоя, иногда по щиколотку забредая в воду. Нравился йодистый запах гниющих водорослей и нагретой солнцем морской воды. Нравилось разглядывать ракушки, гладко зализанные волнами камушки и куски древесины, разыскивать, негласно соревнуясь с чайками, обточенные морем кусочки древней, окаменевшей смолы. И еще Кристи очень любила строить песчаные замки.

Своей недолговечностью они напоминали ей человеческую жизнь. Можно возиться часами, возводить крепостные стены, строить донжоны и подвесные мосты, расчищать площадку для сада, прутиками лозы вырастающего вдоль дальней стены… Но море и ветер всегда побеждают хрупкие строения. Несколько часов – и на месте величавого замка лишь груда песка, и унылые ветки лозы медленно засыхают, сиротливо торча в разные стороны…

— На крышу положи ракушки – тогда на солнце она будет блестеть пыр… пер-мла-муром…

Кристи подняла голову и с улыбкой вгляделась в огромные зеленые глаза. Лёлька всегда возникала словно ниоткуда. Забавная девчушка лет шести, с пушистыми хвостиками и чуть лукавой улыбкой, слегка косолапая и умилительно непосредственная.

— Хочешь карамельку? – Кристи, все еще улыбаясь, покопалась в кармане мягкой вязаной кофты и протянула девочке ириску в пестром шуршащем фантике. Лёлька, важно кивнув пышными бантами на макушке, торопливо сунула ириску за щеку и счастливо улыбнулась. Кристи не выдержала и рассмеялась – ее всегда восхищало, как мало нужно для счастья маленьким детям и убеленным сединами старикам… Именно поэтому ей так нравилось работать в пансионате – там ее каждый день окружали счастливые лица.

— Пойдем домой? – Лёлька требовательно протянула руку, и Кристи с готовностью поднялась с начавшего остывать песка. За две недели у них сложилась почти традиция – каждый вечер Лёлька приходила на берег смотреть на очередной песчаный замок, а потом Кристи провожала малышку до поселка, выслушивая по дороге длинные истории из жизни совсем уже взрослой девочки Лёльки…

— В парке, за синим домом, поселилась белка. Вооооот такой хвост! – Лёлька развела в стороны руки и сделала большие-большие глаза. — Мама испекла сегодня рыбный пирог, фууу… - девчушка сморщилась и скорчила уморительную мордашку. Кристи прыснула в ладошку.

— Ты что же, не любишь рыбу, Лёлька?

Девочка решительно помотала своими бантами.

— Она же костяная… ну, костявая… не люблю кости. Я люблю яблоки, — Лёлька мечтательно зажмурилась. — Еще малину и бабушкины блинчики…

Кристи вздохнула. Когда-то она тоже любила бабушкины блинчики. Со сметаной.

— Витька клеит воздушного змея. Папа обещал завтра принести хвост. Будут запускать… — Лёлька вздохнула, и Кристи поняла, что от воздушного змея Лёлька тоже бы не отказалась. Но попросить у брата, скорее всего, не позволит гордость… Она покрепче сжала теплую ребячью ладошку.

— Знаешь, Лёлька… Я думаю, если ты попросишь, папа с Витей обязательно возьмут тебя запускать змея. А я приду посмотреть, а?

Лёлька сосредоточенно засопела. Потом, заприметив что-то за поворотом тропинки, торопливо высвободила ладошку и ускакала вперед.

— Тёби, хороший… Смотри, Крис, у Тёби новая ленточка…

Лёлька сидела на корточках у куста бересклета и бесстрашно гладила огромного полосатого кота. «Ничего себе полтигра…» — подумала Кристи и усмехнулась. Кот, завидев ее, независимо распушил хвост и удрал в густые заросли. Лёлька, вскинувшись, поскакала вперед по тропинке, перепрыгивая с одной обкрошившейся плитки на другую.

          Раз, два, на дворе трава.

                Три, четыре, руки шире.

                Шесть, пять, выходи играть.

                Восемь, семь, мы играем все…

Кристи сразу не поняла, что смутило ее в незамысловатой детской считалочке. А потом, словно озарением… Как просто и легкомысленно дети обходятся со временем и пространством. Назад, вперед – им все едино и все возможно…

—Крис! Ну Крис жеее! — Лёлька уже стояла рядом и нетерпеливо теребила рукав Кристиной кофты. — Крис, а правду говорят, что люди после смерти попадают на небо? В синем доме, где ты работаешь, все время кто-то умирает, так что ты, наверное, знаешь… — огромные зеленые глаза смотрели на нее снизу вверх требовательно и строго.

Кристи чуть помедлила.

— Наверное, иногда попадают… А иногда они отправляются в странствие и не сразу находят дорогу. А еще иногда им встречаются по пути какие-то интересные и славные места, и они остаются там погостить…

— А ты? Ты сразу пойдешь на небо или будешь гулять по интересным местам?

—Наверное, буду гулять… — Кристи запрокинула голову и вгляделась в усыпанное звездами небо. Потом закрыла глаза, вслушиваясь в отдаленный шелест волн и шуршание сосновых лап над головой. — А ты, Лёльк?

Лёлька прижалась к ней теплым боком и снова засопела.

—И я… Но только потом обязательно нужно, чтобы мы все встретились.

— Кто это «мы»?

Лёлька посмотрела на Кристи почти с возмущением и принялась деловито загибать пальцы.

—Ну, ты, я, мама и папа, Витька и Инга, Катька со второго этажа… Бабушка Луша и дядя Том, тётя Эльза и старенькая Марта из кондитерской лавки… — у Лёльки быстро закончились пальцы на руках, но она продолжала называть имена просто так, требовательно глядя на Кристи. И та не выдержала, подхватила девчушку на руки и крепко обняла ее, прервав на полуслове.

— Лёлька… Раз нам всем так хорошо вместе, может, не будем умирать? Будем жить тут вечно, собирать малину, кушать бабушкины блинчики, гулять у моря и строить песчаные замки… Моя хорошая, славная Лёлька… Зимой мы будем кататься с горы на санках, весной – запускать в ручьях маленькие кораблики с полосатыми парусами… Лето у нас будет почти вечным, а осенью будет так славно шуршать разноцветными листьями и собирать каштаны и желуди… А, Лёльк?

Малышка тепло и сонно сопела Кристи в плечо. Девушка на ощупь открыла старую скрипучую калитку и пошла по мягкой траве к дому. На пороге, силуэтом в ярко рыжеющем дверном проеме, уже ждал Лёлькин отец.

— Ладно… —пробормотала вдруг тихонько Лёлька, сворачиваясь уютным калачиком у папы на руках.

— Что ладно, малыш? — спросил он у нее, улыбкой провожая уходящую домой Кристи.

— Ладно… будем жить… вечно...


kroharat: (улитка)
Тут был кусочек сказки про лето. Но сказка сегодня как-то неожиданно дописалась, так что она теперь живет целиком - тута: http://kroharat.livejournal.com/247751.html
:)
Какую траву курила - не скажу. Мне самой мало! :)))
kroharat: (лето и детство)

Ой, а чиво это я как-то не успела почти никому проболтаться, что я завтра еду (уря-уря-уря!) в Шотландию, к совершенно замечательной девушке Насте, в волшебный Сэнт-Эндрюс, а потом в восхитительный Эдинбург. Так вот - это таки правда, и я завтра туда еду, точнее, лечу на самолетике easyJet. Здоровско, правда же? Мне обещали Алису в три-Де, музей детства, замковые пески, блинчики и охоту на плюшки!!! Интересно, какие же плюшки водятся в Шотландии... И можно ли на них охотиться сачком для ловли бабочек?
Вот только не знаю, где была моя голова, когда я заказывала билеты на День святого Патрика? Как завтра в аэропорт попадать, непонятно...
Порадуйтесь за меня, а? Отпуск, да еще в Шотландии, пусть даже коротенький - это же суперски! А я вам за это расскажу сказку про хомяка и волшебный шкаф :)))

Сказка про хомяка и волшебный шкаф


Жил-был на свете хомяк. Те, кто давно гостят в этом жжурнале, должно быть, знакомы с ним. Был наш хомяк рыж и толст, жил в Доме-На-Болоте, в крохотной комнатушке со скошенным потолком. Нрав он имел вредный славный, дружил с рыжим котенком, любил плюшки, ромашки, запускать воздушных змеев и рассказывать сказки. Ну, вообще-то, он много чего еще любил - но это, пожалуй, самое главное... Звали хомяка обычно попросту - Хомка. Старый Петри кликал иногда ласково Хомой или Хомушкой, рыжий котенок дразнил порою ХомЯчиком. Вот такой славный хомяк однажды жил да был.
И был у этого хомяка один большой-большой секрет. Секрет стоял у Хомки в комнате, в самом темном углу, и назывался (слово это следует произносить благоговейным шепотом) Шкаф. Это был, разумеется, не простой шкаф, а очень даже волшебный. Ну вот у Льюиса, помните, в шкафу пряталась целая страна Нарния? Шкаф нашего хомяка был из той же породы, хотя и попроще... Через него нельзя было попасть в волшебную страну - вообще ни в какую страну нельзя было попасть. Зато, если, открыв скрипучую дверцу, залезть в шкаф, зажмуриться и сделать несколько маленьких шажков вперед и влево, то можно было, приоткрыв такую же скрипучую дверцу, оказаться в небольшой комнате - которой совершенно точно не было в Доме-На-Болоте. Комната эта небольшая, но очень уютная. Хомка обычно попадает туда по вечерам, так что в комнате полумрак. Уютно рыжеет на столе настольная лампа, перешептываются книжки на полках, мурлычет о чем-то развалившийся поперек дивана полосатый рыжий кот... В этой комнате живет Хомкин друг - Дракон.
Вы только не спрашивайте у меня, пожалуйста, как в небольшую, вобщем-то, комнату может поместиться целый дракон - я не знаю... Может, это какой-то трюк подпространства, тайны пятимерной физики - или просто это какой-то особенный дракон... Вы просто поверьте - в этой комнате с волшебным шкафом живет дракон. И Хомка очень любит бывать у него в гостях...
Вы, может, думаете - ну чем может заниматься Хомка в гостях у дракона? Очень разными вещами... Можно, например, раскрашивать драконский хвост серо-буро-малиновой краской, чтобы дракон стал в крапинку. Можно пить мятый чай (наверное, у дракона просто нет утюга) и играть в бармаглота. Можно раскачиваться на люстре и сочинять вредные бормоталки про гештальт-терапевтов (Кто такие эти самые "гештальт-терапевты", Хомка точно не знает, но бормоталки получаются славные...) Можно крошить печеньки, и художественно выкладывать потом крошки на подоконнике и под кроватью. Под кроватью вообще славно бывать - там столько интересного... Одни мандариновые шкурки и яблочные огрызки чего стоят! Можно изобретать лисапеды - и дракону, и хомяку особенно удаются сложные многоколесные конструкции; правда, почти всегда без тормозов... Можно сидеть, свесив лапы из окна, и слушать, о чем шепчутся звезды и журчат водосточные трубы... Можно играть в прятки - только нужно обязательно оставлять снаружи фост, а то не интересно... Можно спорить о сосисках (еще сосиски можно просто есть, но в этом вопросе Хомка и дракон еще не пришли к консенсусу). Можно драться подушками. :) А можно просто сидеть на полу и молчать обо всем на свете...
Вот такой секрет есть у маленького пушистого Хомки. И есть только одно "но" -  шкаф почему-то действует лишь в одну сторону. А Хомке так хотелось бы показать своему чешуйчатохвостому другу Дом-На-Болоте, ромашковую поляну, дальние луга, Древний лес и все-все интересные и волшебные места... но Хомка не сдается. Он верит, что когда-нибудь он выяснит секрет волшебного шкафа. А пока, по вечерам, напихав полные карманы печенек, орехов и мандаринок, Хомка снова лезет в шкаф, чтобы через пару бесконечных минут высунуть любопытный нос из драконского шкафа и, лукаво прищурив один глаз, негромко позвать: "Дракон... давай поиграем?!"
:))))))))))))))))))))


kroharat: (замечталась)

Моим любимым тварюшкам за радугой, Тигрику и Насте

Это правдивая история о том, что случилось как-то в Сочельник в старом чулане…

Декабрь в ту зиму выдался снежным и морозным. За неделю до Рождества начал идти снег – и шел без перерыва четыре дня и три ночи, так что сугробы намело высоченные – ребяткам радость да раздолье, дворникам огорчение. Город за неделю превратился в нарядную Рождественскую открытку и замер в ожидании Рождественского чуда…

Старая крыса Глафира, жившая в чулане при лавке Лучано, книжных дел мастера, отчаянно мерзла. Закутавшись в свой самый длинный полосатый шарф, нацепив веселые носки в разноцветную полосочку и пеструю лоскутную жилетку, Глафира грела лапы у крохотной керосиновой лампы. В чулане было темно, холодно и сыро. И голодно. Глафира была старая крыса, родни у нее не было – так уж сложилось – так что некому было принести ей вкусный кусочек сыра и щепок для крохотной печурки. Только и оставалось – полнаперстка керосина для лампы да ворох древних воспоминаний… Глафира тяжело вздохнула.

Она думала о том, как славно и тепло, должно быть, сейчас в лавке, у жарко натопленного камина. Лавки в Сочельник закрыты, особенно книжные, так что посетителей нет. Погашен верхний свет – горит, должно быть, лишь лампа на столе Лучано, да сполохи из камина гоняют по стенам длинные тени. Пахнет старой бумагой, мудростью и апельсиновыми корками. И свечными огарками. Длинные высокие стеллажи, полные самых разных книг со всех концов света, торжественны и молчаливы. Сам мастер, должно быть, сидит за столом и что-то пишет пышным гусиным пером. Девчонка из соседнего трактира уже принесла, наверное, рождественского гуся да полбутылки вина – стоят, небось, у входа, в большой плетеной корзине. Мастер живет один, сам не готовит. Девчонке из трактира только того и надо – бегает, дурёха, три раза на дню с судками да корзинками, заглядывает Лучано в глаза, радуется чему-то. Влюбилась, глупенькая. Не понимает, что у Лучано одна любовь – книги его. Как сызмальства приворожили его – так и пропал парень… Не зря же в такие молодые годы Мастером книжным величают…

Глафира поежилась и поплотнее запахнула пеструю лоскутную жилетку. Пошуршав лапами, прикрутила фитилек лампы и просунула нос в щель между чуланом и лавкой. Запахом сыт, конечно, не будешь, но так славно пахнет… кажется, пирожками с картошкой и… и сыром! Глафира осторожно выглянула из чулана. Так и есть – на полу стояло блюдце, на котором аппетитно были разложены кусочки сыра и крошки от пирога. Глафира тут же юркнула обратно в чулан! Ну неет, нас так просто не проведешь… Глафира была старая крыса, и очень мудрая – и твердо знала, что бесплатный сыр бывает только в мышеловках, а вкусные пирожки, как правило, доверху напитаны смертоносной крысиной отравой… Уж лучше сидеть голодной, чем так глупо попадаться на людские хитрости и уловки.

Раздался шорох, и в щелку Глафира увидела, как тарелку заслонили чьи-то ноги в шерстяных полосатых носках. Потом на Глафиру уставился голубой глаз. Она отпрянула. Глаз моргнул и весело сощурился.

- Не хочешь вылезать, да? Ну ладно, сейчас по-другому устроим…

Глаз пропал, снова раздался шорох шагов, потом шелест страниц и невнятное бормотание. Глафира, дрожа от испуга, забилась в самый дальний угол своего чулана. Вдруг в лавке что-то разбилось с громким хрустальным звоном, раздался грохот, полыхнуло зеленоватым пламенем… Глафира в ужасе зажмурилась, закрыла лапками глаза и приготовилась умереть…

Постепенно почему-то стало тепло. Снова запахло сыром, пирогом и мандариновыми корочками. Вокруг что-то шуршало, шелестело и позвякивало… Глафира, вся еще испуганная, осторожно приоткрыла один глаз…

В печурке добродушно потрескивал огонь. Горела лампа и крохотные свечи, освещая ее чулан, когда-то холодный и сырой. Да вот только теперь его уж таким и не назовешь – пестрые полосатые коврики на полу, красочные гобелены на стенах, в углу опрятной горкой сложены щепки да береста для печки. В дальнем углу, у крохотного слухового окошка, взялся неизвестно откуда маленький столик да крохотное кресло-качалка с уютным пледом в шотландскую клеточку. А у стола… У стола во всю хозяйничал забавный чертенок – чумазый, с кисточкой на хвосте – расставлял лакомства в тарелках и плошках – сыр и пирог, колбасные обрезки и хлебные корочки, пипаркукас и мандариновые шкурки. В наперстке – горячее пряное вино…

- Хозяин велели кланяться. В гости зазывали… Вы уж не побрезгуйте, загляните… А ежели чего надо – вы стучите, я принесу да сделаю. Я тут рядом, в подполье… - и чертенок, лукаво подмигнув замершей в немом удивлении крысе, вежливо поклонился, взмахнув воображаемой шляпой с пером, и пропал…

Глафира оторопела. Зажмурилась. Ущипнула себя за лапку. Пискнула и снова открыла глаза. Все по-прежнему было тут – и половички, и стол, и кресло, и еда… Покрутив головой, она осторожно высунула нос в щелку. Ноги в шерстяных полосатых носках удобно вытянулись на полу у камина. Рядом, на полу же, стоял кубок с вином и тарелка с печеными яблоками… Добрый голубой глаз с морщинками улыбок снова уставился на испуганную крысу.

- Эх ты, глупая смешная крыска… Я раньше и не знал, что в этой лавке есть чулан – хорошо, Филамена подсказала. А ты ютилась там, в холоде и сырости… Глупыш… Как же двум одиноким душам найти друг друга, если одна тихонько ютится в чулане, а вторая прячется меж книжных строчек… Так бы и не встретились, если б не Сочельник…

Глафира, сторожко оглядываясь, выбралась из чулана и засеменила к Лучано. Ткнулась мордочкой в раскрытую ладонь, вскарабкалась на плечо, фунькнула что-то нежное в ухо. И подумала – неважно, когда приходит счастье. Главное, что оно – есть!...


Заповедник Сказок
kroharat: (замечталась)

Моим любимым тварюшкам за радугой, Тигрику и Насте

 

Это правдивая история о том, что случилось как-то в Сочельник в старом чулане…

Декабрь в ту зиму выдался снежным и морозным. За неделю до Рождества начал идти снег – и шел без перерыва четыре дня и три ночи, так что сугробы намело высоченные – ребяткам радость да раздолье, дворникам огорчение. Город за неделю превратился в нарядную Рождественскую открытку и замер в ожидании Рождественского чуда…

Старая крыса Глафира, жившая в чулане при лавке Лучано, книжных дел мастера, отчаянно мерзла. Закутавшись в свой самый длинный полосатый шарф, нацепив веселые носки в разноцветную полосочку и пеструю лоскутную жилетку, Глафира грела лапы у крохотной керосиновой лампы. В чулане было темно, холодно и сыро. И голодно. Глафира была старая крыса, родни у нее не было – так уж сложилось – так что некому было принести ей вкусный кусочек сыра и щепок для крохотной печурки. Только и оставалось – полнаперстка керосина для лампы да ворох древних воспоминаний… Глафира тяжело вздохнула.

Она думала о том, как славно и тепло, должно быть, сейчас в лавке, у жарко натопленного камина. Лавки в Сочельник закрыты, особенно книжные, так что посетителей нет. Погашен верхний свет – горит, должно быть, лишь лампа на столе Лучано, да сполохи из камина гоняют по стенам длинные тени. Пахнет старой бумагой, мудростью и апельсиновыми корками. И свечными огарками. Длинные высокие стеллажи, полные самых разных книг со всех концов света, торжественны и молчаливы. Сам мастер, должно быть, сидит за столом и что-то пишет пышным гусиным пером. Девчонка из соседнего трактира уже принесла, наверное, рождественского гуся да полбутылки вина – стоят, небось, у входа, в большой плетеной корзине. Мастер живет один, сам не готовит. Девчонке из трактира только того и надо – бегает, дурёха, три раза на дню с судками да корзинками, заглядывает Лучано в глаза, радуется чему-то. Влюбилась, глупенькая. Не понимает, что у Лучано одна любовь – книги его. Как сызмальства приворожили его – так и пропал парень… Не зря же в такие молодые годы Мастером книжным величают…

Глафира поежилась и поплотнее запахнула пеструю лоскутную жилетку. Пошуршав лапами, прикрутила фитилек лампы и просунула нос в щель между чуланом и лавкой. Запахом сыт, конечно, не будешь, но так славно пахнет… кажется, пирожками с картошкой и… и сыром! Глафира осторожно выглянула из чулана. Так и есть – на полу стояло блюдце, на котором аппетитно были разложены кусочки сыра и крошки от пирога. Глафира тут же юркнула обратно в чулан! Ну неет, нас так просто не проведешь… Глафира была старая крыса, и очень мудрая – и твердо знала, что бесплатный сыр бывает только в мышеловках, а вкусные пирожки, как правило, доверху напитаны смертоносной крысиной отравой…  Уж лучше сидеть голодной, чем так глупо попадаться на людские хитрости и уловки.

Раздался шорох, и в щелку Глафира увидела, как тарелку заслонили чьи-то  ноги в шерстяных полосатых носках. Потом на Глафиру уставился голубой глаз. Она отпрянула. Глаз моргнул и весело сощурился.

- Не хочешь вылезать, да? Ну ладно, сейчас по-другому устроим…

Глаз пропал, снова раздался шорох шагов, потом шелест страниц и невнятное бормотание. Глафира, дрожа от испуга, забилась в самый дальний угол своего чулана. Вдруг в лавке что-то разбилось с громким хрустальным звоном, раздался грохот, полыхнуло зеленоватым пламенем… Глафира в ужасе зажмурилась, закрыла лапками глаза и приготовилась умереть…

Постепенно почему-то стало тепло. Снова запахло сыром, пирогом и мандариновыми корочками. Вокруг что-то шуршало, шелестело и позвякивало… Глафира, вся еще испуганная, осторожно приоткрыла один глаз…

В печурке добродушно потрескивал огонь. Горела лампа и крохотные свечи, освещая ее чулан, когда-то холодный и сырой. Да вот только теперь его уж таким и не назовешь – пестрые полосатые коврики на полу, красочные гобелены на стенах,  в углу опрятной горкой сложены щепки да береста для печки. В дальнем углу, у крохотного слухового окошка, взялся неизвестно откуда маленький столик да крохотное кресло-качалка с уютным пледом в шотландскую клеточку. А у стола… У стола во всю хозяйничал забавный чертенок – чумазый, с кисточкой на хвосте – расставлял лакомства в тарелках и плошках – сыр и пирог, колбасные обрезки и хлебные корочки, пипаркукас и мандариновые шкурки. В наперстке – горячее пряное вино…

- Хозяин велели кланяться. В гости зазывали… Вы уж не побрезгуйте, загляните… А ежели чего надо – вы стучите, я принесу да сделаю. Я тут рядом, в подполье… - и чертенок, лукаво подмигнув замершей в немом удивлении крысе, вежливо поклонился, взмахнув воображаемой шляпой с пером, и пропал…

Глафира оторопела. Зажмурилась. Ущипнула себя за лапку. Пискнула и снова открыла глаза. Все по-прежнему было тут – и половички, и стол, и кресло, и еда… Покрутив головой, она осторожно высунула нос в щелку. Ноги в шерстяных полосатых носках удобно вытянулись на полу у камина. Рядом, на полу же, стоял кубок с вином и тарелка с печеными яблоками… Добрый голубой глаз с морщинками улыбок снова уставился на испуганную крысу.

- Эх ты, глупая смешная крыска… Я раньше и не знал, что в этой лавке есть чулан – хорошо, Филамена подсказала. А ты ютилась там, в холоде и сырости… Глупыш… Как же двум одиноким душам найти друг друга, если одна тихонько ютится в чулане, а вторая прячется меж книжных строчек… Так бы и не встретились, если б не Сочельник…

Глафира, сторожко оглядываясь, выбралась из чулана и засеменила к Лучано. Ткнулась мордочкой в раскрытую ладонь, вскарабкалась на плечо, фунькнула что-то нежное в ухо. И подумала – неважно, когда приходит счастье. Главное, что оно – есть!...

 


Заповедник Сказок
kroharat: (замечталась)

Господам Атосу, Портосу и Арамису Пухе, Юле и дяденьке Призраку

От Хомяки с любовью.

Зимняя сказка

- Зачем ты просеиваешь снег через сито, дедушка?
- Ищу перо ангела, хороший мой.
- А зачем тебе перо ангела?
- А затем, что ангел непременно спустится за своим пером… И тогда мы сможем поговорить – ты, я и ангел…

Мир укутала той зимой невыносимой легкости и бесконечности тишина. До Рождества оставались считанные дни – но на улицах, вместо обычной предпраздничной суеты, царил сумеречный зимний покой. Снег, укутавший извилистые улочки городка теплым узорчатым шарфом, скрадывал звуки, пряча их запазуху до поры. Большие свечи вдоль стен домов и рыжеватые уютные фонари не столько разгоняли вечернюю тьму, сколько оттеняли ее узоры и переливы своим неярким светом. Праздничные венки Адвента, конфеты в пестрых шуршачих обертках, мандарины и целые корзины пипаркукас в витринах магазинчиков и лавок словно потускнели на время, померкли, чтобы аляповатостью красок не портить восхитительную простоту легкой и бесконечной зимней тишины…
Неторопливой поступью шел каждое утро снег – и тишина становилась все глубже и прозрачней, словно в мире не осталось больше ничего, кроме мягкого белого снега и пустоты прозрачного зимнего неба. В старом городском парке маленькая старушка в сероватой шубейке кормила дробленым зерном зимних птах – да и сама она была словно птичка, сухонькая да седая, прятала блеск своих бусинок-глаз под пергаментом век…
У статуи покровителя города Роланда сидела, свернувшись плотным клубком, волшебная белоснежная кошка – один глаз зеленый, второй голубой. В городе бытовало поверье, что увидеть волшебную кошку – это непременно к счастью… той зимой кошку довелось увидеть многим. Люди верили примете – и оттого той зимой в городе было много счастливых улыбок…
У незамерзающей проталины городского канала толпились глуповатые, пестрые утки. Снег пытался припорошить и их – но глупые птицы упрямо ныряли в воду… «Ну их!» – махнула лапкой бесконечная зимняя тишина, и утячий гогот затерялся где-то в складках декабрьских сумерек, словно выключили внезапно звук…
В городской пекарне по-прежнему пекли по ночам душистый хлеб – и снег, мягкими пушистыми хлопьями падая с неба, смешивался с ароматами свежей сдобы, корицы и ванили. В домах горожан с каждым днем все отчетливее пахло праздником – мандаринами или сосновой смолкой, старыми елочными игрушками или соломой для Рождественского вертепа… А еще в домах восхитительно пахло молоком – и детством…
Люди, должно быть, дивились тихонько – откуда, когда легкое облако зимней тишины благословило городок своим прикосновением… И лишь грустный ангел на небе знал, что тишина эта надолго поселилась в городке. И быть ей теперь в зимнюю пору всегда, прозрачной да тихой, неслышной поступью мягких лап приходить в городок с первым снегом и оставаться до звонкой весенней капели… Потому лишь только, что маленькая девочка с огромными голубыми глазами каждый вечер перед сном молитвенно складывает ладошки и, уже засыпая, шепчет тихонько: «Боженька… Пусть всем будет счастье и добро. Бабушке – здоровье. Маме – радость. А мне, Боженька, пусть будет тихий снег… Всегда».

- Да зачем же перо, дедушка? Вон же ангел, спроси, чего надобно…
Да только слепы глаза зрячего… Вот и ищет он перо ангела в сугробе теплого Рождественского снега…

kroharat: (замечталась)

Господам Атосу, Портосу и Арамису Пухе, Юле и дяденьке Призраку

От Хомяки с любовью.

Зимняя сказка

- Зачем ты просеиваешь снег через сито, дедушка?
- Ищу перо ангела, хороший мой.
- А зачем тебе перо ангела?
- А затем, что ангел непременно спустится за своим пером… И тогда мы сможем поговорить – ты, я и ангел…

Мир укутала той зимой невыносимой легкости и бесконечности тишина. До Рождества оставались считанные дни – но на улицах, вместо обычной предпраздничной суеты, царил сумеречный зимний покой. Снег, укутавший извилистые улочки городка теплым узорчатым шарфом, скрадывал звуки, пряча их запазуху до поры. Большие свечи вдоль стен домов и рыжеватые уютные фонари не столько разгоняли вечернюю тьму, сколько оттеняли ее узоры и переливы своим неярким светом. Праздничные венки Адвента, конфеты в пестрых шуршачих обертках, мандарины и целые корзины пипаркукас в витринах магазинчиков и лавок словно потускнели на время, померкли, чтобы аляповатостью красок не портить восхитительную простоту легкой и бесконечной зимней тишины…
Неторопливой поступью шел каждое утро снег – и тишина становилась все глубже и прозрачней, словно в мире не осталось больше ничего, кроме мягкого белого снега и пустоты прозрачного зимнего неба. В старом городском парке маленькая старушка в сероватой шубейке кормила дробленым зерном зимних птах – да и сама она была словно птичка, сухонькая да седая, прятала блеск своих бусинок-глаз под пергаментом век…
У статуи покровителя города Роланда сидела, свернувшись плотным клубком, волшебная белоснежная кошка – один глаз зеленый, второй голубой. В городе бытовало поверье, что увидеть волшебную кошку – это непременно к счастью… той зимой кошку довелось увидеть многим. Люди верили примете – и оттого той зимой в городе было много счастливых улыбок…
У незамерзающей проталины городского канала толпились глуповатые, пестрые утки. Снег пытался припорошить и их – но глупые птицы упрямо ныряли в воду… «Ну их!» – махнула лапкой бесконечная зимняя тишина, и утячий гогот затерялся где-то в складках декабрьских сумерек, словно выключили внезапно звук…
В городской пекарне по-прежнему пекли по ночам душистый хлеб – и снег, мягкими пушистыми хлопьями падая с неба, смешивался с ароматами свежей сдобы, корицы и ванили. В домах горожан с каждым днем все отчетливее пахло праздником – мандаринами или сосновой смолкой, старыми елочными игрушками или соломой для Рождественского вертепа… А еще в домах восхитительно пахло молоком – и детством…
Люди, должно быть, дивились тихонько – откуда, когда легкое облако зимней тишины благословило городок своим прикосновением… И лишь грустный ангел на небе знал, что тишина эта надолго поселилась в городке. И быть ей теперь в зимнюю пору всегда, прозрачной да тихой, неслышной поступью мягких лап приходить в городок с первым снегом и оставаться до звонкой весенней капели… Потому лишь только, что маленькая девочка с огромными голубыми глазами каждый вечер перед сном молитвенно складывает ладошки и, уже засыпая, шепчет тихонько: «Боженька… Пусть всем будет счастье и добро. Бабушке – здоровье. Маме – радость. А мне, Боженька, пусть будет тихий снег… Всегда».

- Да зачем же перо, дедушка? Вон же ангел, спроси, чего надобно…
Да только слепы глаза зрячего… Вот и ищет он перо ангела в сугробе теплого Рождественского снега…

kroharat: (сердце в ладошках)

Для ушедшего друга – с надеждой на возвращение… 

Под сенью радужных крыл
Вновь обретешь покой.
Шелест чешуйчатых тайн
Тронешь прохладной рукой.
Пусть не скоро рассвет –
Ночью звезды видней…
Теплого молока
В чашу нальет Водолей;
Бережно Волопас
Стиснет твою ладонь:
«Зыбкого чуда взвесь –
Ну же, не бойся, тронь!
Камушком в глубь небес
Смело забрось мечты…»
Сумрак. Тайная весть.
Радуга. Бабочка. Ты…

kroharat: (сердце в ладошках)
Заповедник Сказок


Небольшое предисловие.
Эти сказки написаны для очередного проекта "Заповедника сказок", но не только для него. Еще они написаны для одного человека, которого вот уже почти семь лет нет в живых. Этот человек - мой Верный Друг и коллега, детский кардиохирург Максимилиан Штейнберг. В этом году ему исполнилось бы 40 лет - но он умер, погиб в автокатастрофе, когда ему было 33. Мне трудно рассказать вам об этом человеке - потому что как расскажешь о мире, о вселенной... Кое-что о нем можно почитать здесь. Эти сказки, объединенные неким общим сюжетом - попытка пересказать одну историю, действительно случившуюся много лет назад. Все имена, разумеется, изменены. Иллюстрации взяты из 36 проекта "Заповедника" - собственно, по ним и предлагалось сочинять сказки. Текст очень длинный, потому прячу под кат. Вот, пожалуй, и все...


Read more... )
За стеклянной стеной реанимационного бокса стояла, комкая в руках носовой платок, невысокая женщина лет 30 с красными от слез глазами. Чуть прикусив губу, она смотрела внутрь бокса, где, укрытый голубоватой простыней, бледный и неподвижный, лежал ее  Данька.
- Марина Сергеевна... – неслышно подошедший человек в синей хирургической робе положил руку женщине на плечо и тяжело вздохнул. – Вы же понимаете, мы делаем все, что в наших силах. Но учитывая обстоятельства...
- Не надо, Олег Петрович. Что бы Вы не собирались сказать мне – не надо... Надежда – это все, что у меня осталось. Можно мне... к нему?
- Конечно. Только... не плачьте там. Лучше расскажите ему сказку.
- Думаете, он услышит?...
- Уверен.
Часть 1. Мир, где цветут ромашки (колыбельная)
Спи, мой хороший, спи. Пусть ночные тени и шорохи не тревожат тебя. Сладкой неслышной дремой пусть окутает тебя ночь, и первый сон свернется мягким, теплым пушистым комочком у твоей левой щеки. Спи, душа моя. Легкой вязью слов я сплету тебе колыбельную. Я заплету в нее прозрачные бисеринки детских слез и легкие крылья ночных бабочек, маленькие теплые янтарики улыбок и сливовые косточки первой летней грозы, тихий шепот луговых трав под полной луной и мелодию свирели восточного ветра... Спи, мой хороший. Спи крепко. Не слушай тех, кто говорит, что ночная тьма полна угрозы и страхов. Это не так. Ведь только ночью видны звезды, а ночная тьма – это всего лишь мягкий бархатный полог, укрывающий порою мир – ведь и миру иногда нужно отдохнуть. А там, за этим пологом, по-прежнему цветут ромашки и качаются на звездных качелях Большая Одинокая кошка и ее друг, Кот-Которого-Нет. Большая Одинокая кошка держит в лапах пушистый одуванчик и, положив голову на плечо своего друга, тихонько улыбается и мурлычет в душе. А Кот-Которого-Нет ласково обнимает ее хвост своим. Над ними порхают неслышно Бабочки Последней Надежды, а где-то внизу перешептываются и качаются на ветру ромашки.
Говорят, век их недолог. И настанет день, когда суровый западный ветер сорвет их дряблые, поникшие лепестки, и в мире наступит осень. Дождь косыми струями будет падать с небес, и сумрак мягкими лапами пойдет по замерзающей земле. А потом невесомым белым пухом выпадет снег. И будет зима. И будет Рождество, и скролли непременно порадуют нас своим Рождественским зельем. А потом, незаметно и неслышно, в мир снова просочится весна. Зима с чуть грустной улыбкой уступит ей свое место, и тогда, на оттаявшей и обогретой любовью земле снова зацветут ромашки...
Все это будет. Но не скоро. Ведь не облетел еще пух с одуванчика в лапах Большой Одинокой кошки. Все так же поскрипывают звездные качели, все так же обнимает мир мягким пологом ночь. Все так же цветут под луной маленькие хрупкие ромашки.
А потому спи, мой малыш. Пока есть звездные качели и мир, в котором цветут ромашки, тебе нечего бояться. Спи спокойно. А я сохраню этот мир для тебя, бережно и невесомо укачаю его в ладошках. И когда ты проснешься, все еще будут цвести ромашки... Я обещаю.
За окном неслышно падал снег. Большими, мокрыми хлопьями он падал с серого неба – и было в этом что-то безнадежное. Словно весну отменили... навсегда. Человек в синей хирургической робе стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как за окном вырастают грязновато-серые декабрьские сугробы. Не думаю, что он плакал. Просто смотрел на снег – с кем не бывает...
- Олежка...
- Я знаю. Я все знаю, но.. это ведь ничего не меняет, правда?
- Не знаю, Олежка... Это все снег. И серость, и усталость... Пройдет.
- Ты думаешь?
- Не знаю. Трудно быть Богом...
- Трудно быть человеком, мылыш. Человеком...
Часть 2. Волшебное зелье скроллей (рождественская сказка)
Сегодня, в ночь, когда приходит Рождество, я расскажу тебе сказку о скроллях, мой хороший. Потому что именно скролли в Рождественскую ночь варят свое волшебное зелье, и если б не они... Впрочем, по порядку.
Историю эту рассказал мне как-то Старый Петри. Тот самый Старый Петри, смотритель и хранитель Дома-На-Болоте, где мы гостили с тобой прошлой весной. Он рассказал мне, что как-то ясным декабрьским утром хомяк и котенок собрались в «икс-педицию». Ну, то есть на самом деле они собрались в дальний лес за шишками, чтобы потом завернуть их в золотистую фольгу и украсить дом к Рождеству. Но хомяк сказал, что просто за шишками идти не интересно, а потому они отправляются в «икс-педицию». Котенок радостно заверещал, что «кыс-пидиция» - это самое то, и принялся радостно топотать лапками. И вот хомяк и котенок, намотав теплые шарфы и надев варюшки, отправились в путь.
Ночью выпал снег, и лес в лучах утреннего солнца искрился, словно посыпаный сахарной пудрой. Котенок, весело распушив хвост, носился от дерева к дереву, дергал за ветки, а потом слизывал упавшие на нос снежинки. Хомяк топал неторопливо, осторожно трогая лапкой заснеженные кусты и тихонько улыбаясь. Они прошли уже больше половины пути и как раз собирались устроить привал, чтобы подкрепиться захваченными из дома плюшками с вишневым вареньем, как вдруг над головой у них раздался страшный треск и хомяку на голову упал... упала... упало... что-то белое и пушистое в разноцветной вязанной шапочке плюхнулось с нижней ветки старого раскидистого дуба и тихонько пискнуло. Хомяк испуганно заверещал и отпрыгнул в сторону, а котенок воинственно вздыбил шерсть, готовясь защитить друга.
- Здраа-а-а-аааа-пчхи! – пропищало пушистое в вязаной шапочке, пытаясь выкарабкаться из сугроба. Хомяк с котенком переглянулись. Потом хома осторожно подошел поближе и, настороженно косясь, спросил:
- А ты, собственно, кто?
- Я-а-а-ааа-пчхи!... скролл... – промямлило пушистое нечто из недр сугроба.
- Пчхискрол? Никогда не слышал о таких в нашем лесу... – хомяк осторожно сделал еще шажок и протянул лапку. – Вылезай, что ли...
- Да нет.... пчхи... вы не так... пчхи... поняли! Я скролл... ну, то есть скролла.
Непонятный пушистик ухватился за хомякову лапу и вылез, наконец, из сугроба. Котенок изумленно вытаращился на незнакомку (это, разумеется, невежливо – но котенок ведь никогда не отличался примерным поведением). У скроллы были пушистые длинные ушки – такие, какие бывают у мягких домашних кроликов, – красивые, выразительные карие глаза, маленький пушистый хвостик и оооооочень большой нос. Заметив, как пристально разглядывает ее котенок, скролла засмущалась, натянула поплотнее на уши пеструю вязаную шапочку и прикрыла лапками нос.
- Ну вот, сейчас смеяться будете...
Хомяк легонько пнул котенка («Перестань таращиться, дурень!») и улыбнулся.
- Ну вот еще. Что мы, скроллей никогда не видели, что ли! (на самом деле, скроллей они видели впервые, но хомяк умел быть вежливым) А что ты делала на дубе?
- Как... пчхи!... что? Собирала ...пчхи!...желуди для Рождественского ... пчхи!... зелья...
Хомяк нахмурился и принялся решительно разматывать свой шарф.
- Так ты совсем простудишься, - и он завернул в длинный теплый шарф маленькую, чуть дрожащую скроллу. – Давай, мы отведем тебя домой, а желуди потом соберешь.
- Не-не-не, - скролла так замотала головой, что шапочка слетела и длинные ушки замотались в воздухе. – Нужно же варить зелье, уже самое время! А я не успела набрать желудей, и сосновых шишек, и прошлогодней рябины...
Хомяк подобрал шапочку, отряхнул с нее снег и нахлобучил скролле на уши, поплотнее завязав тесёмки.
- Тогда давай так – мы тебе быстренько поможем все собрать, а потом проводим тебя домой – да, котенок? Ты же совсем маленькая, заболеешь... На-ка вот, скушай плюшку. Плюшки – самое верное лекарство от всякой заразы! – важно провозглосил хомяк, доставая из котомки плетенку с вишнями и изюмом.
Скролла взяла плюшку, нерешительно улыбнулась и кивнула. Котенок, успевший за это время раскопать под снегом горсть желудей, теперь нетерпеливо топтался с лапки на лапку и непонятно посматривал на скроллу. Потом не выдержал и спросил, чуть насупившись:
- А чего за зелье-то?
- Ой, я думала, вы знаете... – спохватилась скролла. – Я сейчас расскажу. Только нам еще рябина нужна – она вооооон там растет, я видела...
И они потопали к рябиннику, слушая по дороге сбивчивую историю скроллы.
- Мы с братцем перебрались в этот лес недавно, прошлой весной. До этого мы жили во Фьорсгартене, там, где высокие скалы... Но тут мне больше нравится, тут лес и все такое... ну, цветет и пахнет... Раньше-то мы жили с родителями и зелье всегда варил папа, вот и не подумали, что надо бы заранее запасти... Зелье всегда варит старший скролл рода, а нас тут всего-то двое и есть... Прямо даже боязно – вдруг не получится, как же тогда... Это еще издревле повелось – в Рождественскую ночь старший скролл рода варит волшебное зелье – чтоб год удачный был, да урожайный, да на добро и ласку богатый; чтоб весну приманить да лето задобрить. А если не получится зелье – а вдруг вечная зима?... А я холод не люблю, - скролла вдруг шмыгнула носом и подозрительно скривила мордаху.
- Ну вот еще глупости! Все у вас получится! – уверенно заявил хомяк, пряча в котомку гроздь подмерзшей рябины и пару раздобытых котенком сосновых шишек. – Все собрали?
- Ага. Мы воон там живем, за оврагом...
За оврагом, на лесной опушке, обнаружился маленький аккуратненький домик. Из трубы валил белый дымок, собиравшийся в веселые, озорные облачка, а на пороге переминался с лапы на лапу, тревожно поглядывая на тропинку, скролл. Завидев веселую компанию, он поспешил навстречу. Обнял маленькую скроллу, по самые ушки закутанную в хомякский шарф, и крепко прижал к себе.
- Ну наконец-то, Карла! Где ты пропадала так долго? Я уж извелся весь...
- Погоди, Клар! Смотри – это Хомяк, а это Котенок. Я на них с дуба рухнула, а потом они помогли мне собрать шишки, и рябину и все остальное... А еще шарф дали, а то я замерзла...
Хомяк с котенком с добрыми улыбками наблюдали, как баюкает на руках сестренку пушистый Клар.
А потом они сидели на скролловской кухне, угощались чаем и медом диких пчел, и наблюдали, как колдует над большим котлом серьезный Клар – а маленькая Карла, помогая ему, то и дело с застенчивой улыбкой косится на гостей: «Ну как? У нас получается?» Хомяк важно кивал, макая в мед имбирные коржики, а котенок задорно подмигивал, размазывая лапами по усам сливки.
Надо ли говорить, что весь следующий год был щедр и удачен, богат на приключения и теплые дружеские улыбки. А скроллы стали частыми и желанными гостями в Доме-на-Болоте. И однажды маленькая Карла... Впрочем, это уже другая история, хороший мой. А пока – спи. И светлого тебе Рождества!
- Олег Петрович, ну вы-то лучше всех остальных должны понимать... Жизнь этого ребенка аппаратно можно поддерживать очень долго. Но какой в этом смысл? Жизнь ли это – за гранью сознания, за гранью смысла... Олег, я прошу тебя, - зав. отделением перешел на доверительный шепот, - поговори с этой... Марина Викторовна, кажется. Надо кончать эту бодягу. Этот мальчик обходится нам в 713 евро ежедневно. Ежедневно, понимаешь? 713 евро на ветер...
- Марина Сергеевна.
- Что?
- Данькину маму зовут Марина Сергеевна. И этот мальчик – все, что у нее осталось после той аварии. Все остальные погибли.
- Я все понимаю, Олег, но...
- Нет, Сергей, кажется, ты не понимаешь. Не понимаешь, как это тяжело иногда – быть человеком...
Часть 3. Как рыжий кот Друга искал (сон за гранью смысла)
...Над головой бесконечным куполом раскинулось глубокое звездное небо. Ночной лес, добрый и уютный, мшистой мягкой тропинкой ложился под ноги – и топал по этой тропинке он, рыжий кот Данька. Котомка за плечами, путеводная звезда над головой – что еще нужно маленькому рыжему страннику, отправившемуся из родного дома на поиски Верного Друга?
...Ночь перевалила уже за половину, а Данька все шагал по лесной тропинке, неслышно и неутомимо. Вдруг впереди забрезжил огонек, послышались голоса и негромкий смех. Данька решительно свернул к свету – а кого ему бояться в родном лесу? На маленькой лесной полянке, у большого пня, обнаружилась премилая компания – старая кикимора с родовым ужиком на руках, леший со стайкой светлячков в седой гриве волос и окладистой бороде и – Данька поморщился – две нахальные мыши. Во мху возле пня деловито пофыркивал самовар.
- Мир вам, лесной народ, - Данька вышел в круг света и по обычаю поклонился.
- Мир и тебе, хвостатый странник. Присядь у нашего огонька, - степенно молвил леший, оглаживая бороду. Кикимора деловито достала третью чашку и засуетилась у самовара. Мыши смущенно и нагловато хихикали.
... За славными разговорами время летит незаметно. Уж близился рассвет, а беседа у лесного самовара все не утихала.
- Верный Друг, говоришь... Да кто ж его знает, рыжий – кто верный, а кто друг? Иной порою кажется – друг ближе нету. А доверишь тайну – у первой березы разболтает. А иной вроде и не здоровался никогда, а придет беда – первый руку протянет. Разве ж тут угадаешь...
Данька несогласно качал головой. Уж он-то был уверен – если встретится ему Верный Друг, он тут же узнает его. По теплу в груди, по тому, как радостно замерев на миг, забьется быстрее сердце. Найти бы только... Мыши, нахохлившись, сосредоточенно молчали.
- А, может, и не прав я, хвостатый, - леший, кряхтя, поднялся. – Стар уж стал, и мысли старые, мхом покрытые, ряской заросшие... Ряской... Да, кстати, вот, может, у водяного спроси? Он помоложе меня будет. Мож, чего дельного присоветует...
С первыми лучами рассвета, поклонившись гостеприимным хозяевам до земли, отправился Данька дальше. На плече его, покачиваясь, устало дремали мыши.
Водяной жил в запруде, у старой мельницы. Неторопливо поскрипывало мельничное колесо, солнце уже клонилось к закату, когда Данька, устало фыркнув, ссадил мышей в густую изумрудную траву со словами: «Прибыли, обормоты!»
Водяной, по счастью, оказался дома. Стоило Даньке, с опаской устроившемуся на мостках, негромко позвать, как он – тут как тут – вынырнул, шумно плеснув хвостом и хитовато щурясь.
- Аль дело у тебя ко мне, усатый? Ваш народ-то, говорят, воду не жалует...
- А чего ее жаловать – мокрая да холодная... – Данька недовольно дернул кончиком полосатого хвоста. Мыши, сидевшие на мостках, свесив лапы, задорно захихикали. Улыбнулся в бороду из тины водяной, заливисто расквакались лягушки. Данька смущенно потер лапой нос и пробормотал:
- А ведь и вправду, дело... Я Друга Верного ищу. Не встречал ли?
- Эвона как... А зачем он тебе, Друг Верный?
- Да как это зачем? Да он... да я... – начал было Данька, да запнулся. А и вправду, зачем?
- То-то... Как узнаешь, зачем тебе друг – так он сам и сыщется. Верно, длиннохвостики?
Мыши согласно закивали, поблескивая бусинками глаз.
Плеснула брызгами и успокоилась водная гладь. Выступили на темнеющем небосклоне первые робкие звездочки, подул с холма ночной ветерок, зазвучала где-то в лесу свирель фавна. А рыжий Данька все лежал, уютно сложив лапы и обернув их хвостом – и думал, зачем же ему Верный Друг. И где-то в глубине вечернего неба, а может, в глубинах его шерстяной, полосатой души зазвучал вдруг ответ: «Верный Друг – это тот, кто позовет тебя домой и всегда приведет к родному порогу...»
И, словно с дальнего конца ойкумены, послышалось ему, как усталый, чуть грустный голос зовет его: «Данька... Пора домой, малыш.» И он, разбудив задремавших было мышей и посадив их, сонных, на плечо, с легким сердцем зашагал к дому...
За стеклянной стеной реанимационного бокса, укрытый голубоватой простыней, бледный и неподвижный, лежит мальчик  Данька. Совсем недалеко, на коротеньком старом диванчике в ординаторской, забылась неспокойным сном его мама, Марина Сергеевна. Возле Даньки, на жесткой, неудобной табуретке сидит, чуть сгорбившись, человек в синей хирургической робе. Он держит холодную, неподвижную руку мальчика в своих ладонях и, кажется, шепчет. «Данька... Пора домой, малыш.» И капают на холодную, неподвижную Данькину ладонь горячие слезы.
Завтра будет утро. И мальчик Данька, словно очнувшись от долгого сна, вдруг откроет глаза. И его мама будет плакать от радости, обнимая человека в синей хирургической робе – а он будет улыбаться глазами, глядя на бледного, вихрастого мальчишку под голубоватой простыней. Но все это будет завтра.
А пока есть только ночь. И одинокий человек, держащий за руку мальчика.
Говорят, темнее всего бывает перед рассветом...
Часть последняя. О драконах (послесловие)
- Папа, папа, - Старгендейл, ягозивший на стопке старинных фолиантов и норовивший столкнуть своего маленького брата Скайерлинка, вдруг стал серьезным и попытался заглянуть в большие, переливающиеся изумрудами глаза Лайтенстаргла. Изумрудного-Дракона-Сторожащего-Вечность-у-Границ-Бесконечности. Своего отца. – Папа! А зачем ты расскаживаешь нам все эти истории? Ведь люди же давно вымерли... Зачем нам эти старинные легенды и древние сказки?
Лайтенстаргл приобнял хвостим своего первенца и чуть слышно усмехнулся.
- Ах малыш, малыш... Люди, может, и вымерли... А, может, и не было их вовсе... Но их опыт, их сила, их вера – все это осталось. И мы можем учиться у них...
Маленький Скайерлинк недовольно хмыкнул и пнул лапой невесть как оказавшийся в старой библиотеке древний осколок прозрачного красного стекла.
- Вот еще, учиться у них... Они же вымерли. Значит, слабые и глупые. А мы сильные! И мы будем всегда! – он поднялся на задние лапы и попытался выдохнуть струю пламени, но не удержал равновесие и плюхнулся на хвост. Сердито и обиженно засопел. Лайтенстаргл с мягким смешком обнял его и прижал к себе. Другой лапой подкинул высоко в небо стеклянный осколок и, глядя как играет бликами луна на его неровных гранях, произнес:
- Всему свое время и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать их; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру...* Ты поймешь, я знаю. Но не сегодня...

______________
* © Екклесиаст
kroharat: (сердце в ладошках)
Заповедник Сказок 


Небольшое предисловие.
Эти сказки написаны для очередного проекта "Заповедника сказок", но не только для него. Еще они написаны для одного человека, которого вот уже почти семь лет нет в живых. Этот человек - мой Верный Друг и коллега, детский кардиохирург Максимилиан Штейнберг. В этом году ему исполнилось бы 40 лет - но он умер, погиб в автокатастрофе, когда ему было 33. Мне трудно рассказать вам об этом человеке - потому что как расскажешь о мире, о вселенной... Кое-что о нем можно почитать здесь. Эти сказки, объединенные неким общим сюжетом - попытка пересказать одну историю, действительно случившуюся много лет назад. Все имена, разумеется, изменены. Иллюстрации взяты из 36 проекта "Заповедника" - собственно, по ним и предлагалось сочинять сказки. Текст очень длинный, потому прячу под кат. Вот, пожалуй, и все...

Read more... )
 
За стеклянной стеной реанимационного бокса стояла, комкая в руках носовой платок, невысокая женщина лет 30 с красными от слез глазами. Чуть прикусив губу, она смотрела внутрь бокса, где, укрытый голубоватой простыней, бледный и неподвижный, лежал ее  Данька.
- Марина Сергеевна... – неслышно подошедший человек в синей хирургической робе положил руку женщине на плечо и тяжело вздохнул. – Вы же понимаете, мы делаем все, что в наших силах. Но учитывая обстоятельства...
- Не надо, Олег Петрович. Что бы Вы не собирались сказать мне – не надо... Надежда – это все, что у меня осталось. Можно мне... к нему?
- Конечно. Только... не плачьте там. Лучше расскажите ему сказку.
- Думаете, он услышит?...
- Уверен.
 
Часть 1. Мир, где цветут ромашки (колыбельная)
 
Спи, мой хороший, спи. Пусть ночные тени и шорохи не тревожат тебя. Сладкой неслышной дремой пусть окутает тебя ночь, и первый сон свернется мягким, теплым пушистым комочком у твоей левой щеки. Спи, душа моя. Легкой вязью слов я сплету тебе колыбельную. Я заплету в нее прозрачные бисеринки детских слез и легкие крылья ночных бабочек, маленькие теплые янтарики улыбок и сливовые косточки первой летней грозы, тихий шепот луговых трав под полной луной и мелодию свирели восточного ветра... Спи, мой хороший. Спи крепко. Не слушай тех, кто говорит, что ночная тьма полна угрозы и страхов. Это не так. Ведь только ночью видны звезды, а ночная тьма – это всего лишь мягкий бархатный полог, укрывающий порою мир – ведь и миру иногда нужно отдохнуть. А там, за этим пологом, по-прежнему цветут ромашки и качаются на звездных качелях Большая Одинокая кошка и ее друг, Кот-Которого-Нет. Большая Одинокая кошка держит в лапах пушистый одуванчик и, положив голову на плечо своего друга, тихонько улыбается и мурлычет в душе. А Кот-Которого-Нет ласково обнимает ее хвост своим. Над ними порхают неслышно Бабочки Последней Надежды, а где-то внизу перешептываются и качаются на ветру ромашки.
Говорят, век их недолог. И настанет день, когда суровый западный ветер сорвет их дряблые, поникшие лепестки, и в мире наступит осень. Дождь косыми струями будет падать с небес, и сумрак мягкими лапами пойдет по замерзающей земле. А потом невесомым белым пухом выпадет снег. И будет зима. И будет Рождество, и скролли непременно порадуют нас своим Рождественским зельем. А потом, незаметно и неслышно, в мир снова просочится весна. Зима с чуть грустной улыбкой уступит ей свое место, и тогда, на оттаявшей и обогретой любовью земле снова зацветут ромашки...
Все это будет. Но не скоро. Ведь не облетел еще пух с одуванчика в лапах Большой Одинокой кошки. Все так же поскрипывают звездные качели, все так же обнимает мир мягким пологом ночь. Все так же цветут под луной маленькие хрупкие ромашки.
А потому спи, мой малыш. Пока есть звездные качели и мир, в котором цветут ромашки, тебе нечего бояться. Спи спокойно. А я сохраню этот мир для тебя, бережно и невесомо укачаю его в ладошках. И когда ты проснешься, все еще будут цвести ромашки... Я обещаю.
 
За окном неслышно падал снег. Большими, мокрыми хлопьями он падал с серого неба – и было в этом что-то безнадежное. Словно весну отменили... навсегда. Человек в синей хирургической робе стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как за окном вырастают грязновато-серые декабрьские сугробы. Не думаю, что он плакал. Просто смотрел на снег – с кем не бывает...
- Олежка...
- Я знаю. Я все знаю, но.. это ведь ничего не меняет, правда?
- Не знаю, Олежка... Это все снег. И серость, и усталость... Пройдет.
- Ты думаешь?
- Не знаю. Трудно быть Богом...
- Трудно быть человеком, мылыш. Человеком...
 
Часть 2. Волшебное зелье скроллей (рождественская сказка)
 
Сегодня, в ночь, когда приходит Рождество, я расскажу тебе сказку о скроллях, мой хороший. Потому что именно скролли в Рождественскую ночь варят свое волшебное зелье, и если б не они... Впрочем, по порядку.
Историю эту рассказал мне как-то Старый Петри. Тот самый Старый Петри, смотритель и хранитель Дома-На-Болоте, где мы гостили с тобой прошлой весной. Он рассказал мне, что как-то ясным декабрьским утром хомяк и котенок собрались в «икс-педицию». Ну, то есть на самом деле они собрались в дальний лес за шишками, чтобы потом завернуть их в золотистую фольгу и украсить дом к Рождеству. Но хомяк сказал, что просто за шишками идти не интересно, а потому они отправляются в «икс-педицию». Котенок радостно заверещал, что «кыс-пидиция» - это самое то, и принялся радостно топотать лапками. И вот хомяк и котенок, намотав теплые шарфы и надев варюшки, отправились в путь.
Ночью выпал снег, и лес в лучах утреннего солнца искрился, словно посыпаный сахарной пудрой. Котенок, весело распушив хвост, носился от дерева к дереву, дергал за ветки, а потом слизывал упавшие на нос снежинки. Хомяк топал неторопливо, осторожно трогая лапкой заснеженные кусты и тихонько улыбаясь. Они прошли уже больше половины пути и как раз собирались устроить привал, чтобы подкрепиться захваченными из дома плюшками с вишневым вареньем, как вдруг над головой у них раздался страшный треск и хомяку на голову упал... упала... упало... что-то белое и пушистое в разноцветной вязанной шапочке плюхнулось с нижней ветки старого раскидистого дуба и тихонько пискнуло. Хомяк испуганно заверещал и отпрыгнул в сторону, а котенок воинственно вздыбил шерсть, готовясь защитить друга.
- Здраа-а-а-аааа-пчхи! – пропищало пушистое в вязаной шапочке, пытаясь выкарабкаться из сугроба. Хомяк с котенком переглянулись. Потом хома осторожно подошел поближе и, настороженно косясь, спросил:
- А ты, собственно, кто?
- Я-а-а-ааа-пчхи!... скролл... – промямлило пушистое нечто из недр сугроба.
- Пчхискрол? Никогда не слышал о таких в нашем лесу... – хомяк осторожно сделал еще шажок и протянул лапку. – Вылезай, что ли...
- Да нет.... пчхи... вы не так... пчхи... поняли! Я скролл... ну, то есть скролла.
Непонятный пушистик ухватился за хомякову лапу и вылез, наконец, из сугроба. Котенок изумленно вытаращился на незнакомку (это, разумеется, невежливо – но котенок ведь никогда не отличался примерным поведением). У скроллы были пушистые длинные ушки – такие, какие бывают у мягких домашних кроликов, – красивые, выразительные карие глаза, маленький пушистый хвостик и оооооочень большой нос. Заметив, как пристально разглядывает ее котенок, скролла засмущалась, натянула поплотнее на уши пеструю вязаную шапочку и прикрыла лапками нос.
- Ну вот, сейчас смеяться будете...
Хомяк легонько пнул котенка («Перестань таращиться, дурень!») и улыбнулся.
- Ну вот еще. Что мы, скроллей никогда не видели, что ли! (на самом деле, скроллей они видели впервые, но хомяк умел быть вежливым) А что ты делала на дубе?
- Как... пчхи!... что? Собирала ...пчхи!...желуди для Рождественского ... пчхи!... зелья...
Хомяк нахмурился и принялся решительно разматывать свой шарф.
- Так ты совсем простудишься, - и он завернул в длинный теплый шарф маленькую, чуть дрожащую скроллу. – Давай, мы отведем тебя домой, а желуди потом соберешь.
- Не-не-не, - скролла так замотала головой, что шапочка слетела и длинные ушки замотались в воздухе. – Нужно же варить зелье, уже самое время! А я не успела набрать желудей, и сосновых шишек, и прошлогодней рябины...
Хомяк подобрал шапочку, отряхнул с нее снег и нахлобучил скролле на уши, поплотнее завязав тесёмки.
- Тогда давай так – мы тебе быстренько поможем все собрать, а потом проводим тебя домой – да, котенок? Ты же совсем маленькая, заболеешь... На-ка вот, скушай плюшку. Плюшки – самое верное лекарство от всякой заразы! – важно провозглосил хомяк, доставая из котомки плетенку с вишнями и изюмом.
Скролла взяла плюшку, нерешительно улыбнулась и кивнула. Котенок, успевший за это время раскопать под снегом горсть желудей, теперь нетерпеливо топтался с лапки на лапку и непонятно посматривал на скроллу. Потом не выдержал и спросил, чуть насупившись:
- А чего за зелье-то?
- Ой, я думала, вы знаете... – спохватилась скролла. – Я сейчас расскажу. Только нам еще рябина нужна – она вооооон там растет, я видела...
И они потопали к рябиннику, слушая по дороге сбивчивую историю скроллы.
- Мы с братцем перебрались в этот лес недавно, прошлой весной. До этого мы жили во Фьорсгартене, там, где высокие скалы... Но тут мне больше нравится, тут лес и все такое... ну, цветет и пахнет... Раньше-то мы жили с родителями и зелье всегда варил папа, вот и не подумали, что надо бы заранее запасти... Зелье всегда варит старший скролл рода, а нас тут всего-то двое и есть... Прямо даже боязно – вдруг не получится, как же тогда... Это еще издревле повелось – в Рождественскую ночь старший скролл рода варит волшебное зелье – чтоб год удачный был, да урожайный, да на добро и ласку богатый; чтоб весну приманить да лето задобрить. А если не получится зелье – а вдруг вечная зима?... А я холод не люблю, - скролла вдруг шмыгнула носом и подозрительно скривила мордаху.
- Ну вот еще глупости! Все у вас получится! – уверенно заявил хомяк, пряча в котомку гроздь подмерзшей рябины и пару раздобытых котенком сосновых шишек. – Все собрали?
- Ага. Мы воон там живем, за оврагом...
За оврагом, на лесной опушке, обнаружился маленький аккуратненький домик. Из трубы валил белый дымок, собиравшийся в веселые, озорные облачка, а на пороге переминался с лапы на лапу, тревожно поглядывая на тропинку, скролл. Завидев веселую компанию, он поспешил навстречу. Обнял маленькую скроллу, по самые ушки закутанную в хомякский шарф, и крепко прижал к себе.
- Ну наконец-то, Карла! Где ты пропадала так долго? Я уж извелся весь...
- Погоди, Клар! Смотри – это Хомяк, а это Котенок. Я на них с дуба рухнула, а потом они помогли мне собрать шишки, и рябину и все остальное... А еще шарф дали, а то я замерзла...
Хомяк с котенком с добрыми улыбками наблюдали, как баюкает на руках сестренку пушистый Клар.
А потом они сидели на скролловской кухне, угощались чаем и медом диких пчел, и наблюдали, как колдует над большим котлом серьезный Клар – а маленькая Карла, помогая ему, то и дело с застенчивой улыбкой косится на гостей: «Ну как? У нас получается?» Хомяк важно кивал, макая в мед имбирные коржики, а котенок задорно подмигивал, размазывая лапами по усам сливки.
Надо ли говорить, что весь следующий год был щедр и удачен, богат на приключения и теплые дружеские улыбки. А скроллы стали частыми и желанными гостями в Доме-на-Болоте. И однажды маленькая Карла... Впрочем, это уже другая история, хороший мой. А пока – спи. И светлого тебе Рождества!
 
- Олег Петрович, ну вы-то лучше всех остальных должны понимать... Жизнь этого ребенка аппаратно можно поддерживать очень долго. Но какой в этом смысл? Жизнь ли это – за гранью сознания, за гранью смысла... Олег, я прошу тебя, - зав. отделением перешел на доверительный шепот, - поговори с этой... Марина Викторовна, кажется. Надо кончать эту бодягу. Этот мальчик обходится нам в 713 евро ежедневно. Ежедневно, понимаешь? 713 евро на ветер...
- Марина Сергеевна.
- Что?
- Данькину маму зовут Марина Сергеевна. И этот мальчик – все, что у нее осталось после той аварии. Все остальные погибли.
- Я все понимаю, Олег, но...
- Нет, Сергей, кажется, ты не понимаешь. Не понимаешь, как это тяжело иногда – быть человеком...
 
Часть 3. Как рыжий кот Друга искал (сон за гранью смысла)
 
...Над головой бесконечным куполом раскинулось глубокое звездное небо. Ночной лес, добрый и уютный, мшистой мягкой тропинкой ложился под ноги – и топал по этой тропинке он, рыжий кот Данька. Котомка за плечами, путеводная звезда над головой – что еще нужно маленькому рыжему страннику, отправившемуся из родного дома на поиски Верного Друга?
...Ночь перевалила уже за половину, а Данька все шагал по лесной тропинке, неслышно и неутомимо. Вдруг впереди забрезжил огонек, послышались голоса и негромкий смех. Данька решительно свернул к свету – а кого ему бояться в родном лесу? На маленькой лесной полянке, у большого пня, обнаружилась премилая компания – старая кикимора с родовым ужиком на руках, леший со стайкой светлячков в седой гриве волос и окладистой бороде и – Данька поморщился – две нахальные мыши. Во мху возле пня деловито пофыркивал самовар.
- Мир вам, лесной народ, - Данька вышел в круг света и по обычаю поклонился.
- Мир и тебе, хвостатый странник. Присядь у нашего огонька, - степенно молвил леший, оглаживая бороду. Кикимора деловито достала третью чашку и засуетилась у самовара. Мыши смущенно и нагловато хихикали.
... За славными разговорами время летит незаметно. Уж близился рассвет, а беседа у лесного самовара все не утихала.
- Верный Друг, говоришь... Да кто ж его знает, рыжий – кто верный, а кто друг? Иной порою кажется – друг ближе нету. А доверишь тайну – у первой березы разболтает. А иной вроде и не здоровался никогда, а придет беда – первый руку протянет. Разве ж тут угадаешь...
Данька несогласно качал головой. Уж он-то был уверен – если встретится ему Верный Друг, он тут же узнает его. По теплу в груди, по тому, как радостно замерев на миг, забьется быстрее сердце. Найти бы только... Мыши, нахохлившись, сосредоточенно молчали.
- А, может, и не прав я, хвостатый, - леший, кряхтя, поднялся. – Стар уж стал, и мысли старые, мхом покрытые, ряской заросшие... Ряской... Да, кстати, вот, может, у водяного спроси? Он помоложе меня будет. Мож, чего дельного присоветует...
С первыми лучами рассвета, поклонившись гостеприимным хозяевам до земли, отправился Данька дальше. На плече его, покачиваясь, устало дремали мыши.
Водяной жил в запруде, у старой мельницы. Неторопливо поскрипывало мельничное колесо, солнце уже клонилось к закату, когда Данька, устало фыркнув, ссадил мышей в густую изумрудную траву со словами: «Прибыли, обормоты!»
Водяной, по счастью, оказался дома. Стоило Даньке, с опаской устроившемуся на мостках, негромко позвать, как он – тут как тут – вынырнул, шумно плеснув хвостом и хитовато щурясь.
- Аль дело у тебя ко мне, усатый? Ваш народ-то, говорят, воду не жалует...
- А чего ее жаловать – мокрая да холодная... – Данька недовольно дернул кончиком полосатого хвоста. Мыши, сидевшие на мостках, свесив лапы, задорно захихикали. Улыбнулся в бороду из тины водяной, заливисто расквакались лягушки. Данька смущенно потер лапой нос и пробормотал:
- А ведь и вправду, дело... Я Друга Верного ищу. Не встречал ли?
- Эвона как... А зачем он тебе, Друг Верный?
- Да как это зачем? Да он... да я... – начал было Данька, да запнулся. А и вправду, зачем?
- То-то... Как узнаешь, зачем тебе друг – так он сам и сыщется. Верно, длиннохвостики?
Мыши согласно закивали, поблескивая бусинками глаз.
Плеснула брызгами и успокоилась водная гладь. Выступили на темнеющем небосклоне первые робкие звездочки, подул с холма ночной ветерок, зазвучала где-то в лесу свирель фавна. А рыжий Данька все лежал, уютно сложив лапы и обернув их хвостом – и думал, зачем же ему Верный Друг. И где-то в глубине вечернего неба, а может, в глубинах его шерстяной, полосатой души зазвучал вдруг ответ: «Верный Друг – это тот, кто позовет тебя домой и всегда приведет к родному порогу...»
И, словно с дальнего конца ойкумены, послышалось ему, как усталый, чуть грустный голос зовет его: «Данька... Пора домой, малыш.» И он, разбудив задремавших было мышей и посадив их, сонных, на плечо, с легким сердцем зашагал к дому...
 
За стеклянной стеной реанимационного бокса, укрытый голубоватой простыней, бледный и неподвижный, лежит мальчик  Данька. Совсем недалеко, на коротеньком старом диванчике в ординаторской, забылась неспокойным сном его мама, Марина Сергеевна. Возле Даньки, на жесткой, неудобной табуретке сидит, чуть сгорбившись, человек в синей хирургической робе. Он держит холодную, неподвижную руку мальчика в своих ладонях и, кажется, шепчет. «Данька... Пора домой, малыш.» И капают на холодную, неподвижную Данькину ладонь горячие слезы.
Завтра будет утро. И мальчик Данька, словно очнувшись от долгого сна, вдруг откроет глаза. И его мама будет плакать от радости, обнимая человека в синей хирургической робе – а он будет улыбаться глазами, глядя на бледного, вихрастого мальчишку под голубоватой простыней. Но все это будет завтра.
А пока есть только ночь. И одинокий человек, держащий за руку мальчика.
Говорят, темнее всего бывает перед рассветом...
 
Часть последняя. О драконах (послесловие)
 
- Папа, папа, - Старгендейл, ягозивший на стопке старинных фолиантов и норовивший столкнуть своего маленького брата Скайерлинка, вдруг стал серьезным и попытался заглянуть в большие, переливающиеся изумрудами глаза Лайтенстаргла. Изумрудного-Дракона-Сторожащего-Вечность-у-Границ-Бесконечности. Своего отца. – Папа! А зачем ты расскаживаешь нам все эти истории? Ведь люди же давно вымерли... Зачем нам эти старинные легенды и древние сказки?
Лайтенстаргл приобнял хвостим своего первенца и чуть слышно усмехнулся.
- Ах малыш, малыш... Люди, может, и вымерли... А, может, и не было их вовсе... Но их опыт, их сила, их вера – все это осталось. И мы можем учиться у них...
Маленький Скайерлинк недовольно хмыкнул и пнул лапой невесть как оказавшийся в старой библиотеке древний осколок прозрачного красного стекла.
- Вот еще, учиться у них... Они же вымерли. Значит, слабые и глупые. А мы сильные! И мы будем всегда! – он поднялся на задние лапы и попытался выдохнуть струю пламени, но не удержал равновесие и плюхнулся на хвост. Сердито и обиженно засопел. Лайтенстаргл с мягким смешком обнял его и прижал к себе. Другой лапой подкинул высоко в небо стеклянный осколок и, глядя как играет бликами луна на его неровных гранях, произнес:
- Всему свое время и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать их; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру...* Ты поймешь, я знаю. Но не сегодня...

______________
* © Екклесиаст
kroharat: (сердце в ладошках)
...про кошки и лукошки :)))

Плошки. Лукошки.
Глазки в окошке -
Звезды считает мудрая кошка.
Малым котятам летней порой
Дарит по звездочке.
Ветер слепой
Шумно кидает звезды горстями...
Спи, моя радость. Меда устами
Я колыбельную ночью пою,
Чтоб успокоить кровинку мою...

:)))

Тишина

Monday, 20 March 2006 01:53
kroharat: (улитка)
Мягкими кошачьими шагами в дом вошла тишина. Уютно потянувшись на пороге всеми четырьмя лапами, она важно прошлась по комнатам, обнюхала горшок с анютиными глазками на подоконнике, смахнула хвостом пыль с томиков Шекспира и Шелли на этажерке. Погоняла лапой компьютерного мыша, попила холодного молока из крынки, отшлепала расшалившегося солнечного тигренка. Наконец она устроилась у меня на коленях, поверх любимого пледа в шотландскую клеточку - и уютно заурчала, как маленький моторчик. Почесываю ее за ухом - вроде нравится. Ловит лапами мою руку и покусывает - несильно, играясь. Чешу полосатое пузичко...
"Что читаешь? Баха? Он странный. Но хороший." - как всегда, категорична в суждениях. "Он был очень одинокий - и, кажется, совсем не любил кошек. Помню, как он прогнал меня метлой за порог..." Ее рассказы бесконечны и ни к чему не обязывают.
"А ты любишь кошек. Почему?" - вопросительная мордочка. Смешно шевелит усами.
- А почему ты кошка? Ведь ты можешь быть кем угодно. Так почему?
"Думаешь?" Меняется в мышь, кусок сыра, паука, сгусток тумана, кусочек звезды - и снова полосатое пузичко. "Просто ты любишь кошек. Я бы стала крысой - но это место, кажется, уже занято" - косится на мирно дрыхнущего Тварюшку.
- Я люблю не только кошек...
"Но только кошек ты любишь ТАК. Ты поймешь, я знаю. Но не сегодня."
Свежий холодный ветер раздувает парус занавески. Пахнет весной.
"В этом году плаванья не будет, забудь о парусах" - опять читает мои мысли. "Ты ужа прошла долгий путь. Дай покой своим ногам. Мы пойдем не вдаль, а вглубь - и это ты тоже поймешь. Но не сегодня."
- Ты грустишь?
"Я плачу. И смеюсь. Когда рисую звезды и создаю вселенные. Когда убиваю и дарю жизнь. Но я не люблю так... Уж лучше тут, с тобой, в пятне солнечного света на старой софе" - речи ее, как всегда, не вполне понятны - но я люблю ее мокрый нос, и шерстяные лапы, и полосатое пузичко, и хвост с кисточкой...
- Можно, я возьму таксика? Очень хочется... Ты не обидишься?
"Глупенькая... Я знаю, ты поймешь. Но не сегодня."
Лизнула меня в нос и истаяла в льдисто-прозрачном мареве весеннего полдня...
Люблю тебя. Ты тоже поймешь. Но не сегодня...

Тишина

Monday, 20 March 2006 01:53
kroharat: (Default)
Мягкими кошачьими шагами в дом вошла тишина. Уютно потянувшись на пороге всеми четырьмя лапами, она важно прошлась по комнатам, обнюхала горшок с анютиными глазками на подоконнике, смахнула хвостом пыль с томиков Шекспира и Шелли на этажерке. Погоняла лапой компьютерного мыша, попила холодного молока из крынки, отшлепала расшалившегося солнечного тигренка. Наконец она устроилась у меня на коленях, поверх любимого пледа в шотландскую клеточку - и уютно заурчала, как маленький моторчик. Почесываю ее за ухом - вроде нравится. Ловит лапами мою руку и покусывает - несильно, играясь. Чешу полосатое пузичко...
"Что читаешь? Баха? Он странный. Но хороший." - как всегда, категорична в суждениях. "Он был очень одинокий - и, кажется, совсем не любил кошек. Помню, как он прогнал меня метлой за порог..." Ее рассказы бесконечны и ни к чему не обязывают.
"А ты любишь кошек. Почему?" - вопросительная мордочка. Смешно шевелит усами.
- А почему ты кошка? Ведь ты можешь быть кем угодно. Так почему?
"Думаешь?" Меняется в мышь, кусок сыра, паука, сгусток тумана, кусочек звезды - и снова полосатое пузичко. "Просто ты любишь кошек. Я бы стала крысой - но это место, кажется, уже занято" - косится на мирно дрыхнущего Тварюшку.
- Я люблю не только кошек...
"Но только кошек ты любишь ТАК. Ты поймешь, я знаю. Но не сегодня."
Свежий холодный ветер раздувает парус занавески. Пахнет весной.
"В этом году плаванья не будет, забудь о парусах" - опять читает мои мысли. "Ты ужа прошла долгий путь. Дай покой своим ногам. Мы пойдем не вдаль, а вглубь - и это ты тоже поймешь. Но не сегодня."
- Ты грустишь?
"Я плачу. И смеюсь. Когда рисую звезды и создаю вселенные. Когда убиваю и дарю жизнь. Но я не люблю так... Уж лучше тут, с тобой, в пятне солнечного света на старой софе" - речи ее, как всегда, не вполне понятны - но я люблю ее мокрый нос, и шерстяные лапы, и полосатое пузичко, и хвост с кисточкой...
- Можно, я возьму таксика? Очень хочется... Ты не обидишься?
"Глупенькая... Я знаю, ты поймешь. Но не сегодня."
Лизнула меня в нос и истаяла в льдисто-прозрачном мареве весеннего полдня...
Люблю тебя. Ты тоже поймешь. Но не сегодня...

Profile

kroharat: (Default)
Джей

November 2016

S M T W T F S
  1 2345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   

Most Popular Tags