kroharat: (хомкин)


Как-то дождливым осенним утром Хомка выполз на кухню в половине шестого, когда на улице было еще совсем темно. С какой стати Хомке вздумалось проснуться в такую рань, он и сам не знал. Провозившись с полчаса в постели, покрутившись с боку на бок и пообнимавшись с подушкой под негромкий шелест дождя за окном, Хомка смирился с неизбежным – заснуть, похоже, не получится. А раз не получается спать, нужно делать что? Правильно, завтракать!
Вот так Хомка оказался на кухне в сумерках хмурого осеннего утра. Оглядевшись, Хомка заметил на столе блюдо, на котором сиротливо притулилась парочка вчерашних вечерних плюшек. «Они, небось, зачерствели уже...», - тоскливо подумал Хомка. Но, поскольку свежих плюшек в такую рань не предвиделось, Хомка решительно направился в сторону кухонного буфета. «Намажу их земляничным вареньем, сверху положу немножечко взбитых сливок – и будет совсем неплохо», - бормотал себе под нос Хомка, карабкаясь на табуретку. Он знал, что земляничное варенье Старый Петри хранил на самой верхней полке. Шустро распахнув дверцу буфета, Хомка протянул лапку, чтобы достать банку с вареньем – и чуть не рухнул с табуретки от изумления!! В шкафу, на верхней полке, между банок с джемом и конфитюром, сидел какой-то неопрятный толстяк в клетчатых штанах – и большой деревянной ложкой ДОЕДАЛ Хомкино земляничное варенье!!
- Эй! Ты кто такой?!?! И что ты делаешь в нашем шкафу?! – громко завопил Хомка, возмущенно распушив фост.
Толстяк глянул на Хомку исподлобья, фыркнул и зачерпнул еще одну ложку варенья.
- Чего орешь? Феечка я, не видно что ли?
- Чегоооооо?!?!?! – Хомка второй раз за утро чуть не сверзился с табуретки. – Ты – феечка?! Какая же ты феечка, когда у тебя штаны в клеточку и пузо?
- Какая-какая?! – передразнил Хомку субъект в клетчатых штанах, снова зачерпывая варенье, которого уже почти не осталось. – Я – цветочная феечка! У меня вот и доказательство есть! Понятно тебе, шерстянушка? – И толстяк помахал у Хомки перед носом изрядно увядшей ромашкой.
Хомка, заскрипев зубами от возмущения, отмахнулся от ромашки.
- Ну, допустим, ты феечка. Даже, допустим, цветочная. Но в шкафу нашем ты что делашь?!?!
- А я тут это... пыльцу собираю!
Хомка аж задохнулся от возмущения.
- Какая, к лешему, пыльца в кухонном шкафу?!?! А ну, вылазь немедленно! И сейчас же прекрати жрать мое варенье!!
- А чем докажешь, что варенье твое? Я его первый нашел! И ваще, чего это ты тут раскомандовался?
Хомка так затопал лапами со злости, что аж табуретка заскрипела.
- Это мое варенье, потому что оно стоит в моем буфете, на моей кухне, в моем доме!!!! Я тут живу! И если ты немедленно не вылезешь из шкафа, я достану свою боевую мухобойку – и тогда кому-то сильно не поздоровится!
Клетчатый толстяк, опасливо покосившись на Хомку, отодвинулся подальше вглубь буфета, вне досягаемости хомяческих лапок.
- Ишь ты, грозный какой... Того и гляди, зашибет... Ну чего ты ягозишься, шерстянушка? По делу я к вам! Меня пани Вербена прислала к Старому Петри. Я прилетел – а тут никого. А я голодный. А в буфете варенье. Ну что тебе, ложечки варенья жалко? – и клетчатая личность, громко шмыгнув носом, неожиданно расплакалась.
Хомка опешил. Слез с табуретки, уселся за стол, почесал макушку. Потом приглашающе похлопал ладошкой по лавке рядом с собой.
- Иди сюда, феечка. Чего ты там одно варенье-то лопаешь? Иди сюда, я тебя плюшкой угощу, с плюшками варенье вкуснее...
В буфете послышалось шуршание и негромкое позвякивание передвигаемых банок. Феечка, бочком прошаркав к самому краю полки, недоверчиво глянул на Хомку. Шмыгнул еще раз, утер нос рукавом рубахи. А потом, напугав Хомку, шагнул с полки буфета прямо вниз! Хомка только и успел, что громко охнуть – потому что феечка, грузно переваливаясь с боку на бок, подлетел к столу, шумно шелестя прозрачными стрекозиными крыльями. Плюхнулся на лавку, недоверчиво покосился на Хомку.
- Правда, штоль, можно плюшку?
- Да бери, конечно. Ты извини, что они черствые – это со вчера остались, сегодня мы еще не пекли ничего...
- Фы фто, кафты дефь ефите флюфки? – прочавкал с набитым ртом феечка, широко распахнув глаза от изумления.
- Ну да. А что тут такого?
Феечка только тяжело вздохнул, и принялся с упоением поедать вторую черствую плюшку. Хомка поерзал на лавке, пошуршал лапами, попушил фост, а потом все-таки решился спросить:
- Слушай... Ты только не обижайся, но все-таки... Почему это ты феечка? Феи – они обычно такие... Ну, воздушные, хрупкие, порхучие, особенно цветочные... А ты такой...
- Толстый?!
- Ну, ты такой клетчатый, и такой... ну, приземистый, основательный, что ли...
Клетчатый феечка шмыгнул носом.
- Ваще-то, я гном. Ну, то есть я был гном, пока не поспорил на свою голову с лесным шаманом... Проспорил ему ведро мухоморов, а принести не смог – не уродились в том году мухоморы в наших лесах... Вот он меня в отместку и превратил... В ЭТО! С крылушками!!
Гном-феечка снова зашмыгал носом. Хомка, вздохнув, погладил его по макушке и протянул носовой платок.
- А отменить колдовство никак нельзя? Ты вот от пани Вербены прилетел – ты у нее спрашивал? Она знатная ведьма, всем помогает...
- Да спрашивал я! Везде спрашивал... Все говорят – это колдовство такое вредное, шаманское. Его просто так не отменишь. Пока условие, шаманом поставленное, не исполнится, никак его не отменить!
- А какое условие-то? Ведро мухоморов, штоль? Так это мы быстро соберем, в нашем лесу мухоморов полно! Попросим белок помочь, Барсука да Котенка – вмиг тебе насобираем!
Феечка уставился на Хомку большими растерянными глазами.
- Ты что, не просто так спрашиваешь? Ты помочь мне хочешь?! – и гном-феечка снова залился слезами.
Хомка только лапками всплеснул.
- Да что ж ты так ревешь, что за горе-то такое?!
- Я домооооой хочу, к бааааабушке! Я ее не слушал, с шаманом спорил, а теперь воооот что... И мухоморами не помоооожешь.... – сквозь всхлипы и плачь с трудом разобрал Хомка.
И тут он понял – феечка был совсем маленький гном. Практически гноменок, лет ста всего от роду. Ему стало совсем жалко малыша.
- Слышь, так какое там условие-то? Как тебя расколдовать?
- Надо, чтобы меня поцеловал этот... на лошади. Ну, у него еще такая штука на голове, блестящая... В замке на горе живет...
Хомка почесал макушку.
- Принц, что ли?!
- Ага!
- Мдаа... – Хомка изо всех сил старался сдержаться, но все-таки рассмеялся. Феечка надулся.
- Вот все так же хихикают... А я же не виноват, что шаман такое дурацкое условие придумал!
- Прости! Конечно, ты не виноват... – Хомка посерьезнел и принялся деловито пушить фост. – Слушай, а принц обязательно должен быть из замка на горе? В короне и на лошади?
- Не знаю... Про замок и лошадь это мне бабушка сказала. Иди, говорит, ищи принца, а то куда тебе в штольню с такими крыльями, нас все порядочные гномы засмеют... Очень она у меня строгая, бабушка... – феечка снова принялся шмыгать носом.
- Ладно, ты погоди, не хнычь. Я знаю, как тебя расколдовать! Я тебя поцелую!
Феечка вытаращил глаза и опасливо отодвинулся от Хомки на самый край лавки.
-Ты?! За-за-зачем это еще?!
- Ну потому что я тоже принц! Я принц-хомяк, великий повелитель плюшек, властитель трактира и гроза сусликов, почетный владетель боевой мухобойки... ну и все в таком духе!! – Хомка важно встал в центре кухни руки-в-боки и величественно распушил фост. Феечка проникся.
- Правда что ли?
- Ага!
- И ты меня поцелуешь и расколдуешь?!
- Ага!
- А больно не будет?
Хомка отрицательно покачал головой, подошел к феечке и чмокнул его в макушку.
- Своей великой и грозной хомяческой силой повелеваю – расколдуйся!!
- Ай! – со звоном и шелестом со спины гноменка упали стрекозиные крылья. Вялая ромашка, взлетев в воздух, легонько стукнула гнома по носу и ворчливым голосом старого шамана проскрипела:
- Так и быть, на сей раз прощаю! Давай бегом к бабушке, она заждалась уже! И больше чтоб не спорил со старшими!!
Радостно взвизгнув, гноменок припустил к дому, даже не попрощавшись. Хомка добродушно хмыкнул, поднял с пола прозрачные крылушки и почесал в затылке.
- Пожалуй, из них получится отличная ветряная мельничка...
- Пожалуй, ты прав, - Старый Петри, шагнув из сеней, сложил в корзину у печки тонкие сосновые полешки. – А теперь, наверное, самое время напечь свежих плюшек, не так ли, Ваше Высочество?
И усмехнувшись в усы, он принялся топить печку.
kroharat: (other reality)


От дома к станции Яся всегда ходила по бульвару – и обязательно по левой стороне. Почему? Ну, во-первых, правая сторона бульвара была обсажена платанами, а левая – липами. Яся обожает липы, а с платанами у нее сложные отношения. Во-вторых, на левой стороне даже в самые жаркие летние часы всегда сохранялась уютная, прохладная тень, в то время как на правой стороне разноцветные плитки мостовой раскалялись настолько, что на них, наверное, можно было яичницу пожарить. Ну и кроме того, по левой стороне располагался любимый ясин магазинчик, «Мелочи от дядюшки Со». Самого дядюшку Со Яся никогда не встречала – все три раза, когда Яся осмелилась переступить порог лавки, а не просто поглазеть на красочную витрину, ее встречала ласковой улыбкой пожилая дородная матрона, мадам Латуш. В первый раз она угостила Ясю шоколадной конфетой в ярком шуршащем фантике, во второй продала ей замечательную костяную пуговицу за половину цены от той, что была написана на бирке – у Яси как раз хватило медяков. Третий раз Яся вспоминать не любила – следом за ней в магазинчик протиснулась какая-то важная дама со страусовым пером на шляпе и надменным выражением лица, и Ясе пришлось юркой мышкой прошмыгнуть к выходу, даже не успев обменяться парой слов с мадам Латуш.

И вот сегодня Яся снова шагает к станции по левой стороне бульвара. На спине у нее джинсовый рюкзачок, в руках – кружевной зонтик, на ногах – новые ботинки из небесно-голубой кожи ящерицы Кво. Ласковый июньский ветерок нежно теребит ее рыжие кудряшки. Он считает, что Яся восхитительно прекрасна в своих рваных джинсах и коротенькой маечке с маяком и чайкой на плече. Яся, впрочем, тоже так считает – ее курносый нос вздернут к безоблачному лазурному небу, а в уголках губ прячется легкая улыбка. Не очень похоже на Ясю – но сегодня ей можно. Сегодня у Яси праздник. Сегодня Яся стукнуло ровно 117 лет. Неровной подпрыгивающей походкой Яся проходит мимо кафе «Бель». Пожилой бородатый бариста провожает ее насмешливой улыбкой – уж он-то знает Ясю не первый день, сколько чашек латте он для нее приготовил, сколько кружевных узоров нарисовал на густой молочной пенке – не сосчитать. Мадам Латуш радостно машет Ясе, стоя в дверях лавки. Яся машет в ответ, скользит взглядом по красочной витрине – и где только дядюшка Со берет все эти восхитительно пестрые, звенящие и шуршащие штуки? – но не замедляет шага. Сегодня она намерена прибыть на станцию вовремя и обязательно успеть на поезд до столицы. Ну должно же хоть раз получиться!!
Вдруг, прямо у Яси перед носом, открывается синяя дверь и из нее шагает на плитки бульвара солидный господин в сюртуке и с тростью. Нет, вы понимаете?!?! Шагает на бульвар прямо из синей двери!!!
Впрочем, вы, конечно же, ничего не понимаете. Я сейчас объясню. Дело в том, что синяя дверь по соседству с лавкой дядюшки Со не открывается. Никогда. Нет-нет, этой действительно дверь – солидная, уважающая себя дверь из добротных дубовых досок, с медными коваными петлями, массивной дверной ручкой и молоточком в виде головы дракона. Ярко-синий цвет ее не тускнеет от дождей и яркого солнца, краска никогда не шелушится, царапины и надписи к ней не пристают. Словом, очень уважающая себя дверь. Но она не открывается НИ-КО-ГДА. Об этом знают абсолютно все на бульваре и в близлежащих кварталах, и даже по ту сторону реки слыхали о синей двери – когда безоблачными летними вечерами иссякали все другие поводы для разговоров, бывало, какой-нибудь усатый завсегдатай маленького полуподвального трактирчика принимался громко рассуждать о том, что же скрывается за «той самой синей дверью». На него обычно незлобно шикали, и разговор плавно перетекал на другие темы…
Ну вот, пока я вам тут объясняю про синюю дверь, солидный господин с тростью уже успел перейти бульвар, и теперь шагает к станции по солнечной его стороне. И не жарко же ему… Яся, сперва оторопевшая от неожиданности, шагает по левой стороне бульвара, стараясь не упустить типа с тростью из виду. Впрочем, это нетрудно – солнечная сторона бульвара пустынна, платаны редки и неназойливы, а синий сюртук отлично виден на фоте серых каменных стен и рыжих кирпичных кладок. Именно таким манером – Яся по левой стороне улицы, солидный господин в сюртуке по правой – они прибывают на станцию. И – вот же чудо!! – поезд на столицу все еще стоит у перрона, важно пыхтя паровозной трубой. Яся на минуту даже застыла от изумления. Еще ни разу ей не удавалось успеть на поезд до столицы, а уж она пыталась не раз и не два. Некоторые жители городка вообще говорили, что поезд до столицы на их станции не останавливается – но вот же он, стоит, пыхтит трубой, блестит медью, важничает. Надо же…
Яся уже поставила ногу на ступеньку, чтобы подняться в вагон, как вдруг заметила, что господин в синем сюртуке садится совсем в другой поезд. Как же так?!?! Ясе даже в голову не пришло, что, застав на станции поезд до столицы, можно хотеть уехать куда-то еще. Она нерешительно шагнула обратно на перрон, завертела головой, пытаясь решить, что же делать.
‒ Вы едете, барышня? Пожалуйте в вагон, поезд скоро отправляется!
Пожилой кондуктор в форменной фуражке и с пышными рыжими усами доброжелательно смотрел на Ясю с верхней площадки вагона. «Чем-то он похож на кота…» ‒ невпопад подумалось Ясе, а вслух она спросила:
‒ Скажите, а поезд вон на той платформе – куда он едет?
‒ А, это поезд к самому синему морю. Он на нашей станции бывает очень редко, безо всякого расписания, на него и билеты никто обычно не берет. Так что, барышня, вы едете?
Яся как-то нерешительно кивнула, и медленно поднялась по ступенькам к кондуктору. Выудила из кармана билет, ветхий и выцветший от времени. Кондуктор, важно кивнув, прокомпостировал билет и чуть посторонился, пропуская девушку в вагон. Яся шагнула внутрь и замерла в дверях, давая глазам время привыкнуть к полумраку. В голове у нее вертелась совершенно неудобная, угловатая какая-то мысль: «А что если я села не на тот поезд?!»
‒ Ну разумеется, ты села не на тот поезд! Зачем тебе в столицу, глупая?
Яся аж подпрыгнула от возмущения. Ну что за манера, так бесцеремонно читать чужие мысли?! С ближайшего сидения Ясю в упор разглядывала та самая важная дама со страусовым пером и надменным лицом. Удостоверившись, что Яся обратила на нее внимание, дама хмыкнула и невежливо ткнула в девушку пальцем:
‒ Ты посмотри на себя! Штаны дырявые, майка даже пуп не прикрывает, кольцо в носу, на голове воронье гнездо! Да тебя в столице даже из поезда не выпустят. Замарашка!
Почти выкрикнув последнее слово, дама сердито поджала губы и отвернулась.
«Вот это да!» ‒ оторопело подумала Яся. Она даже возмутиться не сумела, настолько дикой показалась ей выходка страусиной дамы. Как будто люди ездят в столицу, чтобы нарядами похвастаться! Кому какое дело, как ты одет, если ты едешь в столицу! Туда, где самый главный в мире университет и самая большая библиотека!
‒ Дурашшшшшка… Все равно не тот поезд!
«Ну это уж слишком!» - подумала Яся, и решительно уселась на свободное место у окна, демонстративно не обращая внимание на колышущуюся за плечом расплывчатую тень. «Вот такого я от тебя, папочка, не ожидала!»
‒ Не ты ли мне всегда говорил, что нет ничего прекраснее стремления к знаниям, что путь познаний тернист и долог, и что нет места лучше, чтобы начать этот путь, чем университет в столице!!
‒ Девочка, с кем ты разговариваешь? ‒ напротив Яси, даже не спросив разрешения, уселся господин в синем сюртуке с тростью, и насмешливо прищурился.
‒ Я разговариваю с папой! А вы, между прочим, сели в другой поезд, я точно видела! И вообще, все эти ваши тайны про синюю дверь только голову морочат!
Яся начинала не на шутку злиться, и небо за окном поезда послушно затянулось свинцовыми тучами.
‒ Ну-ну, девочка моя, не стоит сердиться… Я-то сел на правильный поезд – к самому синему морю. А вот ты почему-то оказалась в другом… Пришлось исправить.
И тут Яся заметила, что поезд на столицу медленно трогается с противоположной платформы, и усатый рыжий кондуктор кот ехидно улыбается ей с крыши третьего вагона.
‒ Так! Или вы мне немедленно объясните, что здесь происходит, или… ‒ на улице раскатисто загрохотало, и первые дождевые капли нерешительно постучались в вагонное стекло. Глянув на них, Яся шмыгнула носом и неожиданно расплакалась.
‒ Ну вот, ну вот… ну что ты, не нужно плакать… ‒ Ясе в руку ткнулся носом теплый дымчатый котенок, на затылок опустилась мягкая старческая ладонь. ‒ Какие твои годы, лапушка, все еще впереди. Поезда да самолеты, леса да травы, дороги да тропинку – все доведут, все помогут… Ты только не плачь…
‒ Бабушка, знаешь, как мне тебя не хватает…
Яся глубоко дышит, успокаивая слезы. За окном сумерки, смутные тени проносятся мимо под мерный перестук колес. Дремлет на коленях у девушки теплый дымчатый котенок. Седой господин в сюртуке неторопливо раскуривает трубку.
‒ Так значит, мы едем к самому синему морю?
‒ Именно так, дитя мое, именно так.
‒ А зачем?
‒ Не знаю, дитя мое. Тебе виднее…
Согласно кивнув, Яся прижимается лбом к прохладному стеклу и закрывает глаза. В конце концов, она столько лет пыталась открыть синюю дверь и успеть на поезд к синему морю…
kroharat: (other reality)
К проекту №103 в Заповеднике Сказок, День сказок и картинокб картинка №44.





‒ А знаешь, что?
‒ Что?
‒ Мне кажется, сегодня обязательно прилетит дракон!!
Мы с Юлькой сидим на застекленной веранде больничного корпуса номер пять и смотрим на проплывающие по небу облака. Одно из них чем-то неуловимо напоминает неуклюжего, толстенького дракончика.
Юльке девять, хотя она всем говорит, что уже почти совсем десять (через семь месяцев – конечно, почти). У Юльки пижама в слониках, хвост «пальмочкой» на голове и гипс на правой ноге – от кончиков пальцев до середины бедра. Это Юлька неудачно упала с бревна – не того, которое спортивный снаряд, а настоящего бревна. Юлька говорит, что у них в детдоме, во дворе, лежит огромная куча бревен – и они лазят на эти бревна «в поисках приключений». Ну вот, Юлька свою порцию приключений уже получила.
Юлька говорит, что в больнице ей нравится – кормят вкусно и нянечки добрые. Здесь, в пятом корпусе, всего два отделения – ортопедия на первом этаже, онкология на втором. Первый этаж почти всегда полупустой – и Юльке редко приходится воевать с другими детьми за пульт от телевизора или мятые комиксы в пестрых обложках. А книги так и вовсе почти никто не берет, так что Юлька читает в свое удовольствие. Только вот персонала на первом этаже маловато, так что Юльке приходится полагаться на меня, чтобы попасть на веранду или в больничный сад. Все-таки с креслом-каталкой она управляется не очень ловко, а некоторые дверные проемы на первом этаже до смешного узкие.
Я работаю в четвертом корпусе – там, где реанимация, отделение интенсивной терапии, нейрохирургия, гематология и отделение компьютерной диагностики. Из окон моего кабинета как раз видны окна Юлькиной палаты – и когда ей хочется погулять, она сажает на подоконник своего плюшевого кота Мартына. Так мы с ней договорились в самый первый день, когда познакомились в приемном отделении.

Я не люблю работать в «приемнике» ‒ там шумно, суматошно, детский плачь, недовольные родители, вечная беготня и нервотрепка. По счастью, попадаю я туда редко – так что в тот вечер Юльке, можно сказать, повезло наткнуться на меня в коридорчике между игровой комнатой и рентген-кабинетом. То есть мне повезло наткнуться на нее… в общем, нам обоим в тот вечер повезло.
Юлька приехала из своего детдома на «скорой» одна – некого было послать с ней пятничным вечером. Держалась она молодцом, храбро улыбалась и совсем не плакала – пока не услышала от замотанного доктора, что ногу придется «резать».
‒ То есть как резать?! Отрезать?? Мою ногу?? ‒ тут не сдержал бы слез даже самый мужественный герой, поверьте мне.
Медсестры, неодобрительно зыркнув в сторону смущенного доктора, принялись Юльку успокаивать и утешать – что никто ей ногу не отрежет, просто доктор сложит косточки как надо, а потом зашьет, и будет через пару месяцев Юлька, как новенькая, лазать по своим бревнам… Но слез уже было не остановить – да и концепция складывания косточек, как конструктора-лего, не показалась Юльке внушающей доверия. Так что Юлька все еще хлюпала носом, когда ее оставили ожидать «дядю-рентгенолога» в полутемном коридорчике, в стороне от основного шума и беготни. Вот там-то мы и встретились.
Я по натуре человек замкнутый и неразговорчивый, все это знают. Но пройти мимо плачущего в темноте ребенка моя совесть все же не позволила. Пришлось остановиться. И даже достать из кармана красный нос на резинке.
‒ Ты чего ревешь?
Юлька, подняв на меня заплаканные глаза, непонимающе моргнула.
‒ Чего ревешь, говорю? Плакать – это, конечно, полезно, но мыши в подвале жалуются, что их заливает…
Юлька, хихикнув, вытерла тыльной стороной ладошки глаза и хлюпнула носом. Пришлось отдать ей свой носовой платок – терпеть не могу сопливых детей.
‒ А потрогать можно?
‒ Ну вот еще! ‒ притворно возмутился я и наклонился пониже, чтобы ей сподручнее было дотянуться до красного носа с большой зеленой бородавкой.
‒ Классный! ‒ заценила Юлька, пожамкав нос и надавив пару раз пальцем на бородавку. ‒ Дашь поносить?
Пришлось отдать. Юлька с красными от слез глазами и красным же носом на резинке смотрелась просто отлично – о чем я ей тут же сообщил. Юлька довольно хихикнула, но быстро снова погрустнела. Пришлось устроиться на полу возле ее кресла-каталки и обстоятельно выяснить, в чем дело.
‒ Мне ногу будут резать. Говорят, сложат там кости и потом зашьют. А вдруг не так сложат? И, наверное, будет очень больно? Я вот как-то палец порезала – нечаянно, бумагой – почти неделю потом болело. А тут нога…
Юлька снова принялась хлюпать. Пришлось объяснять:
‒ Знаешь, Юль, есть такой специальный доктор – называется анестезиолог. Он даст тебе лекарство, от которого ты заснешь крепко-крепко. И будешь спать, пока другой доктор будет чинить твою ногу. Так что ты ничего не почувствуешь. Потом, когда проснешься, будет немножко больно, но можно будет попросить у медсестры таблетку или укольчик, и болеть перестанет. Честное слово.
Поморщившись при слове «укольчик», Юлька внимательно на меня посмотрела, а потом недоверчиво спросила:
‒ А ты откуда знаешь? Тебе, что ли, тоже резали ногу?
‒ Нет, Юль, ногу мне не резали. Просто я и есть тот самый доктор-анестезиолог. Усыпляю детишек, чтоб у них не болело…
Юлька, как-то странно шмыгнув носом, взяла мою руку и прижалась к ней мокрой от слез щекой.
‒ Ты хороший. А твое лекарство вкусное? А много надо выпить?
Пришлось признаваться, что лекарство надо не пить, а колоть. А для этого придется ставить канюлю, а это точно будет больно – хотя и быстро.
Юлька, тяжело вздохнув, доверчиво протянула мне свою тонкую, в синяках, лапку.
‒ Раз надо, то коли. Только ты быстро, ладно?
Вот так и познакомились.

Уговорить дежурного анестезиолога поспать лишние пару часов в ординаторской не составило труда. Его, кажется, совсем не заинтересовало, с чего это вдруг сменившийся с дежурства полчаса назад, мрачный и усталый доктор решил вернуться и дать наркоз поступившей по «скорой» девчонке. Ну и слава Богу – я же говорил, я человек замкнутый и неразговорчивый, мне лишние объяснения ни к чему. Под ногами не мешается – и ладно.
Юлька, кажется, по дороге из «приемника» до операционной растеряла всю свою храбрость. Красного носа ее тоже лишили, так что остались лишь огромные, покрасневший от слез глаза на бледном почти до синевы личике.
‒ Ну, Юль, ты готова?
Юлька попыталась улыбнуться дрожащими губами.
‒ А сны выбирать можно?
Хмыкнул.
‒ Тебе можно. Про что хочешь сон?
‒ Про дракона можно?
‒ Про дракона?
‒ Ага, про маленького толстого дракона. И про землянику.
Юлька клянется, что сон про дракона, сладко дрыхнущего под кустом на земляничной поляне, она все-таки видела. Я ей, конечно, не верю – но что ж мне теперь, спорить с больным ребенком? Тем более что у нее до сих пор в заложниках мой красный нос с бородавкой.

С тех пор прошло уже две с половиной недели. Юлька оправилась, перестала реветь, научилась клянчить у медсестер конфеты и строить умилительные мордахи буфетчице в обмен на лишнюю булочку с изюмом и стакан молока. Наши с ней прогулки по больничному парку или посиделки на веранде неизменно сопровождаются Юлькиными рассказами о маленьком толстом дракончике, увиденном ею во сне – как он любит землянику, какая у него уютная нора под кустом, как он воюет с белками за орехи, как он любит купаться в озере и как не любит, когда бабушка-дракониха заставляет его пить молоко с пенками. Я только хмыкаю – фантазии этому ребенку явно не занимать. Если б она еще поправлялась с такой же скоростью, с какой она истории про своего дракона сочиняет…
‒ Юля, обедать пора! Здравствуйте, доктор! Отвезете Юлю в столовую?
Юлька недовольно смотрит в спину ушедшей медсестре – того и гляди дырку проглядит.
‒ Даже не спросила, хочу ли я есть… А я не хочу! Как думаешь, дракон прилетит?
‒ Я тебе, Юлька, так скажу – дракон, может, и прилетит, но если ты не начнешь есть, он тебя не найдет! Потому что ты станешь совсем маленькая, с мизинчик! И придется тебя переселить в подвал, к мышам и паукам. Там тебя удочерит какая-нибудь толстая мышь, и будешь ты всю жизнь питаться хлебными корками и тырить сыр из мышеловок…
Юлька вдруг делается задумчивой и немножко грустной.
‒ Ну и что, что хлебными корками… Зато была бы семья, пусть даже и мышиная…
Вот идиот, нашел, кому ляпнуть про «удочерить»!
‒ Извини, Юль, я ляпнул, не подумав.
‒ Да ладно тебе! Я уже привыкла. К тому же, сегодня прилетит дракон, я точно знаю! И еще я придумала – ты оставайся на обед! Я тогда целую котлету съем, честное слово! И, может, даже суп!
И даже суп, о майн Котт! Мелкий бессовестный манипулятор! Разумеется, пришлось остаться.

Ночь опустилась на город как-то слишком быстро – вроде, когда уходил из больницы, еще было светло, а пришел домой - темень. Кинул ключи на тумбочку у двери и, не зажигая свет, прошагал к широкому окну – здесь, в мансарде старого дома, оно занимало почти всю стену. Распахнул, решительно уселся на подоконник, свесил ноги наружу. Длинный был день. Устал. Надо отдохнуть. Ночной ветерок приятно треплет по щеке прохладной ладошкой. Перемигиваются в вышине яркие августовские звезды. Пахнет морем. Оно, на самом деле, не очень далеко, всего в нескольких километрах – но пахнет так, как будто зеленые его волны плещутся внизу, у порога. Черепичные крыши и уютные рыжие огоньки фонарей отражаются в толще зеленоватой воды, по подоконнику деловито топчется птенец серебристой чайки, жалобно разевает клюв – клянчит рыбу. В акватории перемигиваются сигнальными огнями рыбацкие лодки, лунная дорожка стелется серебром до самого берега, горьковато пахнет лозой в песчаных дюнах. Ветер крепчает, на залив неторопливо наползает грозовая туча…
Тьфу ты, размечтался! Ну вот, накликал и в самом деле грозу! Ну и что теперь делать… Эх, видать, придется лететь под дождем!
Встал, скинул туфли, сладко потянулся. Осторожно ступил босыми ступнями на скользкую черепицу. Запрокинул голову к небу, подмигнул лукаво звездам, подпрыгнул – и полетел, полетел, подставляя крылья радостно искрящемуся ветру. Навстречу ночи, навстречу грозе, навстречу маленькой девочке, сладко спящей в обнимку с плюшевым Мартыном. Сегодня, Юлька, сегодня обязательно прилетит дракон!
kroharat: (замарашка)


К проекту 103 в Заповеднике Сказок - картинка №2.

76567_original.jpg

Сидела, уткнувшись лбом в колени. Хлюпала носом, вздыхала, размазывала слезы по щекам. Тоскливо смотрела на луну сквозь щель в неплотно задернутых занавесках. Жалела себя, страдала, маялась. Снова хлюпала носом. Мечтала сквозь слезы – вот был бы у нее ангел-хранитель, он бы такого не допустил!
‒ Тююю, развела сырость! Нашла о чем маяться, горюшко ты мое луковое!
Слезы на щеках просохли от изумления.
‒ Кто Вы, дедушка?!
‒ Кто-кто… Знамо, кто – ангел!
Деловито осмотрелся, неодобрительно покачал седой головой в расплывшейся, несуразной фетровой шляпе. Пошаркал видавшими виды ботинками в сторону кухни. Наполнил из-под крана старый металлический чайник – откуда взялся? – еще раз неодобрительно покачав головой в сторону чайника электрического. Водрузил чайник на плиту, на соседнюю конфорку поставил кастрюльку. Покопавшись в недрах поношенного двубортного пальто с заплатками на плечах, извлек пару луковиц, куриную ногу в целлофановой упаковке и солидную поваренную книгу. Торжественно водрузил на нос очки.
Нерешительно встала в дверях кухни, опершись плечом о косяк.
‒ Дедушка…
Внимательно осмотрел ее поверх очков – медленно, от макушки до пяток.
‒ Что у нас тут? Первая любоффь (так и сказал – «любоффь»), разбитое сердце… Эх, горе-горе, горюшко ты луковое…
Слезы вновь так и брызнули из глаз. Медленно сползла по косяку на пол, свернулась комочком в углу, заплакала.
Зашуршали страницы, забормотал чуть дребезжащий старческий голос.
‒ Тааак, посмотрим, что тут у нас от разбитого сердца помогает… Так… Бульон… лук мелко порезать… шумовкой… снять шкурки… картошечка… обжарить в подсолнечном масле… так…
Закипел с посвистом старый чайник. Услышала, словно сквозь толстый слой ваты – стеклянное треньканье посуды, деревянный стук дверок кухонных шкафчиков, металлическое бренчание ложечки о край чайной кружки.
‒ На-кось вот пока, выпей! Да на полу не сиди, попу застудишь, дурёха!
Вцепилась обеими руками в кружку, словно в спасательный круг. Потянула носом – пахнуло вдруг жарким июльским полднем, сладким ягодным соком на губах, грозовым небом. Отхлебнула – и покатилась вниз жаркая, уютно согревающая волна. Липовый цвет, мёд, сушеная земляника.
Забралась с ногами на топчан в углу, свернулась клубочком вокруг исходящей паром кружки. Присмотрелась – в кастрюльке на плите булькала деловито густая похлебка, на маленькой сковородке сосредоточенно шипело что-то луковым колечкам горячее масло.
‒ Дедушка… А Вы точно ангел? У ангелов крылья должны быть, меч огненный, нимб и всякое такое… А у Вас меч где?
‒ Меч-шмеч, нимб-блимб… Вот дурёха, начиталась сказок всяческих. На что он мне сдался, меч твой?! Искры от него, все пальцы в ожогах, и пожарная инспекция каждый Божий день недовольная с проверкой ходит… Нет уж, мне и без меча неплохо.
Надулась, обиженно засопела в кружку. Ворчит, дурёхой обзывается – тоже мне, ангел…
‒ А ты, дЕвица, на старика не обижайся! Я тебе как есть, всю правду говорю. Нету меча, пошто не нужён он мне. И нимб тяжёлый не нужён – в шляпе вот теплее, да и сподручнее. А крылья-то есть, вот, смотри…
Извлек из-за спины странную, несуразную конструкцию – из прутиков, перьев, кусков парусины с заплатками, каких-то пестрых лоскутков. Если долго смотреть, прищурившись, слегка похоже на неуклюжие, бестолковые какие-то крылья.
Испугалась – а вдруг он просто городской сумасшедший?! Или даже маньяк! Пробрался в квартиру, опоит ее сейчас сонным зельем, а потом…
Что потом, придумать не успела – старик, сердито сопя, плюхнул перед ней на стол миску, полную почти до краев.
‒ Ешь давай! Начитаются по своим интЫрнетам гадости всякой, а потом воображают невесть что! Сказано тебе – ангел я! Специальный, для таких вот дурёх бестолковых, горюшек луковых – самый что ни на есть луковый ангел!
Не удержавшись, фыркнула от смеха. Посмотрела в искрящиеся весельем, серые с серебринкой глаза, застенчиво улыбнулась. Нерешительно взяла протянутую ложку.
‒ Кушай, деточка. От разбитого сердца в юности мало что помогает. Время, говорят, все лечит – вестимо, то правда. Но и моя похлёбка не хуже.
Отхлебнула осторожно – не обжечься бы. Зажмурилась. Затихла, замерла, ощущая, как вместо сосущей тоскливой пустоты внутри разливается восхитительная теплая тяжесть, золотистая уютная дрёма…
‒ Дедушка, а Вы…
Села на постели, оглянулась в недоумении. Ветер играет с занавеской, солнечные блики на полу, детские голоса сквозь приоткрытое окно. И тихонько кружась, ложится на одеяло мягкое белое перышко.

kroharat: (other reality)


Море шепчет нежную колыбельную, протяжно вздыхает полуночный ветер, желтая, как сыр, луна весело подмигивает сквозь прорехи в облаках. Я медленно иду по прохладному песку в сторону дюн, кутаюсь в ажурную шаль, жмурюсь тускло мерцающим звездам. За пригорком, я знаю, уютным рыжим светом встретят меня окошки маленького дома под яркой черепичной крышей. Негромко скрипнет калитка, радостный детский смех разбудит прикорнувшую на ветке дуба сову, теплые сильные руки поднимут меня в воздух и будут кружить, кружить, кружить…

‒ А потом?
‒ А потом я всегда просыпаюсь. В слезах. Потому что знаю, что такого дома не существует.
В этом кабинете почему-то всегда пахнет ванилью и сандалом. Такая непонятная, сладковато-тревожная смесь, будоражащая мое воображение – почему-то представляются мне важные медлительные слоны в расшитых золотом покрывалах, статуи Будды в окружении цветов лотоса и протяжный перезвон латунных колокольчиков. Хотя ничего подобного в этой комнате нет – только два удобных, мягких кресла, книжная полка, плотно заставленная тяжелыми бумажными фолиантами, абстрактные картины на стенах, консоль медицинского комбайна в углу. Мне каждый раз хочется спросить – а читал ли кто-нибудь хоть раз эти бумажные книги, или они здесь просто для создания правильной атмосферы… Но я так ни разу и не спросила. Ведь это, в общем-то, совершенно не важно.
У Валерчи сегодня новый галстук, серый в тонкую синюю полоску. Немножко похож на грустную морскую зебру – хотя вряд ли у зебры могут быть такие правильные, одинаковой ширины полоски…
‒ О чём ты думаешь, Юл? Поделись.
‒ О галстуке.
‒ О галстуке?
‒ Да. У тебя новый галстук, полосатый. Похож на грустную морскую зебру.
‒ Хм… Ты, похоже, очень любишь море. Расскажешь, почему?
Ага, сейчас. Вот сейчас я тебе все расскажу. Про долгие, полные солнечной истомы июльские вечера, когда протяжные крики чаек сливаются с шумом волн, шелестом шин по асфальту и негромким голосом Альда, напевающим что-то из Боба Марли. Про туманные утра, когда дюны словно тонут в густом белом киселе, горьковато-сладко пахнет лоза, на море штиль, но все равно слышно, как оно дышит, ворочается, вздыхает протяжно – и хочется побежать к нему со всех ног, обнять крепко-крепко и прошептать краешком губ: «Ну что ты, море? Не грусти, все обязательно будет хорошо…» Про черную, словно маслянистую поверхность воды в безлунную ночь – в нее окунаешься, словно делая последний в этой жизни вдох – и она нежно обнимает тебя со всех сторон, ласково выталкивает на поверхность, а потом качает, качает, качает, и шепчет колыбельную, и убаюкивает колкими искорками далеких звезд и ласковым прикосновением лохматого ночного ветра…
‒ Юл?
‒ Я выросла у моря. У моей бабушки был дом в дюнах, я там проводила каждое лето. Там было хорошо.
‒ Расскажешь мне о бабушке?
У бабушки были замечательные, теплые руки. Шершавые, слегка распухшие от артрита, но все еще ловкие пальцы. Широкие ладони, уютно обнимающие мои измазанные земляникой щеки. Улыбчивые серые глаза с гусиными лапками. Желтое платье в синих горохах, широкий кухонный передник. Бабушка пекла пироги с капустой и плюшки с корицей. Шила мне яркие ситцевые платья и украшала их кружевами. Вязала крючком, любила читать Агату Кристи и вышивать картины крестиком. У бабушки на носу была смешная круглая бородавка – я так любила целовать ее в эту бусинку и прыскать от смеха. Обнимать крепко, уткнувшись носом в плечо. Дремать на широкой бабушкиной кровати под стук спиц или стрекот швейной машинки. Ходить с бабушкой в магазин, пить на кухне чай, резать помидоры в салат…
‒ Бабушка умерла. Уже давно, много лет назад.
‒ Ты часто вспоминаешь её?
‒ Нет, не вспоминаю.
Зачем вспоминать того, кто постоянно живет в твоем сердце? Я не вспоминаю, я помню.
‒ У тебя была большая семья, Юл?
‒ Это важно?
‒ Не знаю. Как ты думаешь – это важно?
‒ Валерча, зачем я здесь? Все эти вопросы, книги на полках, запах сандала, уютные кресла – зачем?
Прежде чем ответить, Валерча внимательно оглядывает комнату, словно действительно стараясь понять – зачем?
‒ С тобой что-то происходит, Юл. Я стараюсь понять тебя.
‒ Зачем?
‒ Чтобы помочь. Мне кажется, тебе нужна помощь.
‒ С чего ты взял?
‒ Ну скажем так, я опираюсь на свой профессиональный и личный жизненный опыт. И этот опыт подсказывает мне, что людям, пытающимся выйти в окно двенадцатого этажа, обычно нужна помощь.
‒ Аааа… ты снова об этом.
‒ Угу, снова об этом. Может, объяснишь, наконец, зачем ты это сделала?
‒ Ну я же уже пыталась тебе объяснить. Хотелось размяться, проветрить крылья… Ну что ты смотришь на меня, как будто я законченный псих?!
‒ Проветрить крылья… ну да, понятно. И где они?
‒ Кто?
‒ Крылья. Которые нужно проветрить.
‒ Крылья улетели. А я осталась…

В комнате тускло горит ночник. За стеклянной балконной дверью сумерки густым черничным киселем заползают в сад. Ветка сосны легонько постукивает в стекло, просится в гости. Я бы и рада ее впустить, но пленникам этого славного места не положены посетители. Зато положены таблетки – две белых, розовая, голубая. Белые притупляют боль, раскаленным металлическим прутом ворочающуюся где-то под левой лопаткой. Голубая притупляет чувства, заворачивает все в постную серую вату. Розовая – отбирает сны. Она мне особенно не нравится, но пленникам этого славного места иметь свое мнение насчет таблеток тоже не положено. Так что я послушно глотаю все четыре, заслужив одобрительный кивок медсестры. И проваливаюсь в очередной черный колодец без снов – со смутной надеждой, что когда-нибудь мне все же удастся вынырнуть на поверхность…

Море беспокоится, тревожно ворочается, сердито ерошится пенными волнами. Шушукаются растревоженные порывистым ветром сосны, тоскливо скрипят в саду деревянные качели. Вот-вот прольется на землю холодным дождем свинцовая тоска осеннего неба. Пронзительно кричат, мечутся среди туч чайки… А в маленьком домике под яркой черепичной крышей тихонько потрескивают поленья в камине. По комнатам уютными волнами растекается тепло, с кухни доносится аромат свежей выпечки и только что сваренного кофе. В маленькой спаленке наверху тускло горит ночник. Рыжие кудряшки разметались по подушке, чуть слышно посапывает во сне курносый носик. Вокруг ночника легкими мотыльками порхают еще нерассказанные сказки. Чуть слышно скрипит деревянная лестница – я узнАю эти шаги из тысяч, миллионов других шагов…

‒ А потом?
‒ А потом я всегда просыпаюсь. В слезах. Потому что знаю, что такого дома не существует.
За окном сегодня пасмурно, как будто уже осень. Валерча надел вместо пиджака тонкий кашемировый свитер. В этом пего-рыжем свитере он похож на грустного одногорбого верблюда. Как-то они смешно назывались… драмадёры… или гамадрилы… не помню.
‒ Чему ты улыбаешься, Юл?
‒ В этом свитере ты похож на одногорбого верблюда. Такой же величественный и горбатый.
‒ И так же далеко плююсь?
Смеется. Я люблю, когда Валерча смеется. Во-первых, когда он смеется, он не задает своих дурацких вопросов. А во-вторых, он делается похожим на беззаботного вихрастого мальчишку – с рыжими веснушками на носу, разбитой коленкой и поломанным велосипедом в сарае. И еще, наверное, куском бечевки в кармане. Не знаю, зачем.
‒ Юл, сегодня ровно три месяца, как мы с тобой встречаемся. Как ты?
Как я? Я каждую ночь ныряю в омут без дна. Каждое утро просыпаюсь с дорожками слез на щеках, и не могу вспомнить, отчего плачу. Каждый день притворяюсь нормальной, веду пустые разговоры, прячу под майкой медленно отрастающие крылья и обхожу стороной балконы, лоджии и веранды. Каждый вечер послушно глотаю четыре таблетки – две белых, розовую и голубую.
‒ Хорошо, спасибо. Со мной все хорошо.
‒ И больше не хочется выйти в окно двенадцатого этажа, проветрить крылья?
‒ У людей не бывает крыльев. Так что – нет, больше не хочется…
И в этот момент главное – не смотреть в глаза этому грустному одногорбому верблюду, не выдать себя легкой дрожью ресниц, тенью сомнения во взгляде, шорохом надежды в голосе.
‒ Юл, посмотри на меня! Девочка, ты совсем не умеешь врать…

Дождь. С самого утра все льет, и льет, и льет. Тяжелые капли громко топочут по пластику стула, забытого на веранде. В приоткрытую балконную дверь тянет сыростью и особым, нутряным запахом влажной земли и прелой листвы. Да, моя балконная дверь теперь открыта. Так что я могу принимать гостей, когда заблагорассудится… сосновые ветки, залетающие по ночам совы, осторожный рыжий лис и любопытные белки. Вчера заходил старый бассет в ярко-красном ошейнике. Хозяин его потом долго извинялся, называя собаку бестолковой и назойливой, а мы с бассетом лишь переглядывались и беззвучно смеялись. Вчера было тепло, и солнечные блики на карминно-красной листве канадского клена напоминали беспечных солнечных зайцев. А сегодня льет. Как_из_ведра. Интересно, почему именно из ведра? Наверное, из шланга лилось бы сильнее… а уж из пожарного брандспойта…
‒ Юл?
Не дождавшись ответа, Валерча заходит в комнату, неслышно ступая по ковру. Окидывает взглядом стойку медицинского комбайна, провода и проводочки, трубочки, катетеры, мониторы, огоньки, лампочки… Да, Валерча, я нынче нарядна, как новогодняя ёлка.
‒ Привет.
‒ Привет. Как ты, Юл?
Просто превосходно. Наслаждаюсь жизнью на полную катушку.
‒ Нормально, вроде. Спасибо, что навестил.
‒ Юл, скажи мне… Той ночью, когда ты собиралась шагнуть из окна проветривать крылья… ты уже знала об… этом?
Знала ли я, что полгода спустя буду медленно и мучительно умирать от рака в комнате с белыми стенами и балконной дверью? Что за окном будет лить дождь, а ты будешь неловко сидеть на самом краешке стула, явно чувствуя себя не в своей тарелке? Что по утрам ко мне будет забегать в гости старый бассет в красном ошейнике, а по вечерам медсестра будет приносить три больших шприца для перфузора вместо четырех маленьких таблеток? Разумеется, знала.
‒ Нет, конечно. Откуда я могла знать, Валерча? Я же не ангел, книгу судьбы за пазухой не прячу… Откуда у тебя вообще взялась такая странная идея?!
‒ Не знаю. Просто показалось…
Показалось… Мальчик, ты совсем не умеешь врать.

Днем мы построили у воды песчаный замок. Башенки, донжон, подвесные мосты, крепостные стены… Теперь из кухонного окна маленького домика в дюнах видно, как море осторожно трогает башенки мягкой струящейся лапой – раз, другой… Кажется, ему жалко замка, но прилив неумолим, и скоро последняя, самая высокая башня скрывается в кружевной пене прибоя. Не плачь, море, завтра мы построим тебе новый замок. А пока всем пора спать. И смотреть добрые сны…
Хотя, знаешь, иногда мне снится что-то тревожное. Странная белая комната за закрытой дверью. Дождливый осенний сад за окном. Какие-то люди, шум, громкие сердитые голоса. И грустные глаза то ли морской зебры, то ли странного одногорбого верблюда… К счастью, я всегда успеваю вовремя проснуться.
kroharat: (курить)
99 проект Заповедника Сказок. И да не обвинит меня никто в унылости - ибо тема такая, а я тут вообще ни-при-чем!!!!! :)



Дядя Пол всегда говорил мне, что существует только два несчастья – сума да тюрьма. При этом он цитировал вот это «От сумы и от тюрьмы не зарекайся», и хитровато улыбался в свои пышные рыжие усы. На дальнейшие расспросы не отвечал никогда, аргументов за и против не приводил, моих незрелых девчачьих выводов не слушал. Такая вот у него была жизненная позиция.
Потом дядя помер, как-то внезапно. Мне, наверное, что-то около 12 было. Ну и случилось то, что должно было случиться с самого начала, если бы не дядя. Детдом.
Я потом, бывало, думала иногда – лучше бы уж сразу сюда; сердилась на дядю, шептала ему упреки в подушку. Хотел уберечь, а в итоге… Двенадцатилетней дурынде со своими заскоками прижиться в небольшом, но сплоченном коллективе слегка одомашненных волчат оказалось… не то, чтобы невозможно… Наверное, приложив усилие и сломав внутри несколько стальных стержней, получилось бы. Но усилий прикладывать не хотелось. От слова «совсем». Так и осталась на отшибе. Дылда-дурында, вечно прячущаяся по углам с книгой в потрепанной обложке (а других в библиотеке не водилось) и огрызком карандаша за ухом.
Детдом наш стоял на отшибе, на самом краю то ли захолустного городка, то ли большеватого поселка, названия которого я сейчас не вспомню и под пыткой. Из окон столовой и классных комнат открывался вид на грязную улицу, сходящую на нет как раз у наших ворот. Из спален во все окна было видно только одно – болото.
Болото не любили. Оно было не то, чтобы зловещее… Ничего сумрачного в нем не наблюдалось. Просто клочки пожухлой травы, бочажки бурой, пахнущей илом и тухлыми яйцами, воды, чахлые деревца – не то карликовые березы и осины, не то разросшиеся до безобразия ивы… Летом болото иногда даже бывало красивым – бочажки подсыхали, среди ярко-изумрудной травы проглядывали малютки-цветы, жужжали шмели и перекрикивались какие-то птицы. Потом вызревала клюква, и нас под надзором старшей воспиталки отправляли ее собирать. Клюква обычно вырастала мелкой и удивительно кислой, но даже такую ягоду собирали больше в рот, чем в пластиковые ведерки – за что бывали неоднократно биты указкой директрисы и лишены ужина.
Именно с болота, собственно, все и началось. Точнее, им все должно было закончится, хотя… В общем, я ночью убежала на болото. Зимой. Босиком, в одной драной ночнушке – как была, как они меня там, на кафельном полу, оставили… Казалось – ну а куда мне еще?! Одна дорога – уйти в болото, стать птицею выпью, кричать тоскливо в безлунные ночи…
Я вот сейчас думаю – ну откуда вообще взялась в моей голове эта птица-выпь?! Биология никогда не числилась среди моих любимых уроков, книжки я читала в основном про принцесс, колдунов и рыцарей, и если уж там встречались птицы – то все больше фениксы да Гамаюн с Алконостом. Я, если честно, до сих пор не знаю, как она выглядит, выпь эта… А вот поди ж ты!
Как бы то ни было, а на болото я убежала. Там бы меня под утро и нашли, если бы не птица… Да не выпь, не выпь! Сова. Откуда ни возьмись налетела, крыльями по лицу отхлестала, руку оцарапала… Думала, она глаза мне выклюет, дурища белобрысая – но сова покричала да успокоилась, клекотать перестала, на плечо село. Когтями, правда, вцепилась сильно – ранки неделю потом кровоточили, наша медсестра все охала да ахала… В общем, вернула меня сова. До самых ворот довела, во двор чуть не силой втолкнула… А там, как назло, дед Степан выбрался из своей котельной, трубочку выкурить.
Дед Степан – он, в целом, неплохой. Странный только. Бывало, стоит в дверях котельной своей, смотрит из-под кустистых бровей, как мы по двору носимся… Странно так смотрит, пристально, с блеском в глазах. Словно бес из преисподней очередную жертву выглядывает. Его и ксёндз наш приходящий вечно крестил, недобро так, бормотал под нос: «Изыди, сатане!» А Степану все одно, даже не поморщится. Видать, сила его сатанинская сильнее ксёндзовой была… ну, так мы тогда думали.
Так вот, увидал меня Степан, руками всплеснул, трубочку выронил. Думала – ну все, шум сейчас подымут, изобьют, в карцер запрут, неделю плесневелым хлебом кормить будут. Да и потом жизни не дадут, хоть обратно на болото тикай… Ан нет. Шум-то, конечно, подняли, да не тот. Понаехала куча важных людей, директрису увезли куда-то, воспиталок приструнили… Нам форму выдали – девочкам синие платьица с белым воротничком, мальчишкам матроски и брюки со стрелками. Пижамы еще теплые, с медведями, носки, майки, колготки. Девчонкам постарше, говорят, даже лифчиков дали, но про это я точно не знаю, не видела.
Меня сперва в лазарет определили. У нас про лазарет разное говорили – а оказалось ничего, тепло, тихо. Нянечка Соня – толстая такая, в пестром платке поверх белого халата – все компот мне носила, да «кровиночкой» называла. Хотя крови-то уже и не было, медсестра все отмыла, а царапины на плече марлей залепила. Велела строго грязными руками не трогать, и ушла. Соня-то все вокруг крутилась, одеяло мне второе принесла, ночник включила… А я чувствую – тянет меня в темный водоворот. Закрыла глаза – как в трясину провалилась.

Открыла глаза – день вокруг. Вода журчит, птицы щебечут, солнце сквозь листву светит – ласково так, нежно. Мох под щекой мягкий, теплый. Сова по мху топчется, ворчит, лапами перебирает… Ну и сон!
‒ Сон так сон, мне не жалко! Ты вставай давай, разлеглась тут… Дел полно, а она валяется, принцесса…
Ну ничего себе, говорящая сова!
‒ Ну, знаешь, милочка!! А в кого мне надо было на том болоте превращаться, в единорога?! Ты вообще соображаешь, что натворила? Я теперь в этом теле до следующего четверга застрял! Ты когда-нибудь пробовала мышей есть?! Сырых, пищащих?! То-то же!! Сова ей, видите ли, не нравится…
‒ Отстань от нее, Себастьян! Не видишь – она ничего не помнит… Ты ее так только напугаешь. Иди отсюда, дай нам поговорить…
Ну дела… Старшие девчонки, я слышала, шептались украдкой, что у физрука нашего, Сан Саныча, за «особые услуги» можно было получить белый порошок, от которого всякое мерещится… И волшебные замки, и драконы, и много вкусной еды – и одно сплошное счастье внутри! Но что за «особые услуги», я так и не разузнала, и порошка белого не пробовала… Так с чего же мне все это видится? Ай! Больно! Разве бывает во сне больно, когда щиплешься?!
‒ Митра, ну что ты как маленькая?! Вставай, деточка! Себастьян прав, нам нужно много успеть. Времени всего ничего, а нужно еще найти твоего аватара и провести обряд. Ты не представляешь, как долго мы тебя искали… И нашли-то случайно, да в последний момент. Если бы не Себ…
‒ А вы кто? ‒ это мой голос так звучит, хрипло да надсадно? Словно орала часа два на морозе. Ну и ну…
‒ Мы – королевские лекари. Меня зовут Лея, а еще Себ, Локи и Орфей. И еще Тигран, Сибли, Кларисса и Рис, наши аватары… ‒ Женщина в тонкой голубой тунике указала куда-то в гущу кустов. Ой, мама дорогая, рысь! Сейчас набросится… Вот это да! Не набросился. Ластится, словно кошка… Ай, щекотно же! Ай!
‒ Рис, хороший, уймись! Это мой аватар, Митра. А теперь нам нужно найти твой!
Это она ко мне обращается, что ли?
‒ Меня, вообще-то, не так зовут. Я…
‒ Как тебя назвали в этом дурацком мире, нас совершенно не волнует, поверь мне. Ты Митра, старшая дочь принца Кастора. И оставить тебя без присмотра в этом ужасном месте было, похоже, самым дурацким его решением со времен создания Королевской Школы… Поллукс, когда вернулся, чуть все остатки шевелюры ему не выдрал! ‒ светловолосая Лея хихикнула в кулачок. ‒ Пол потом долго объяснял нам, где ты и как до тебя добраться, и почему его оттуда выбросило… Вот мы и отправились тебя искать! И чуть не опоздали…

Кастор, Поллукс (Пол? Дядя Пол?), Митра… Я люблю историю – древние времена, куча богов, племена, варвары и все такое… Ну и ну, девочка, вот тебе и белый порошок… Интересно, чего же мне нянька в компот подсыпала?!
‒ Лея!
‒ Погоди, Себ!
‒ Лея, у нас нет времени. Осталась, может, пара минут! ‒ говорящая сова смешно переваливалась с лапы на лапу, семеня к нам по поляне. Хоть бы взлетел, что ли…
‒ Но Себ, мы же рассчитали…
‒ Пол же говорил, что магическое поле там совсем нестабильное – хотя отсюда кажется наоборот. Какой-то местный катаклизм… фольклоризм… мистицизм или как он там назвал этот изм… В общем, магия как бы есть, но на самом деле ее нет.
‒ Но Себ…
‒ Нет времени, Лея! Митра, послушай…
Это снова меня, что ли? Ай, клеваться-то зачем?!
‒ Митра, слушай меня очень внимательно. Сейчас ты проснешься в этом ужасном месте, и тебе снова будет казаться, что ты маленькая девочка в большом доме, полном других детей. Вокруг болото, мир серый, и никого у тебя нет. Ты должна запомнить, что это не так! Ты – Митра, твой дом здесь, на Ойкумене, твой отец, принц Кастор, очень хочет вернуть тебя домой. И мы обязательно найдем способ пробиться к тебе! Но ты должна помнить, кто ты! Иначе нам снова не хватит времени вернуть твой аватар. Считай это сном, фантазией, бредом – чем хочешь считай, но только обязательно помни! Ты – Митра, твой дом здесь, на Ойкумене, твой отец… Митра, ты слышишь меня?! Ми….

‒ Ира! Деточка, кровиночка, проснись же! Доктор к тебе пришел. Хороший доктор, из самой столицы…
‒ Спасибо, няня. А теперь оставьте нас, пожалуйста.
Доктор, в общем, и правда оказался хорошим. Слушал внимательно, не перебивал, кивал в нужных местах. Даже записывал что-то на бумажке. Потом на синяки и царапины мои смотрел, шею щупал, в глаза фонариком светил, молоточком по коленкам стучал, щекотно так. А в конце сказал, что теперь все будет хорошо.
И все стало хорошо. Меня увезли в большой город, поселили в маленьком детдоме – называется «пансионат». Нас тут всего девять, у каждого своя комната. Воспиталки хорошие, ласковые. Телевизор есть. На завтрак вместо каши дают кукурузные хлопья и бутерброды с сыром. И еще у меня целых три пижамы, с мишками, с осликом и просто в клеточку.
Доктор навещает меня почти каждый день. По утрам я глотаю маленькие белые таблетки – от них сначала очень хотелось спать, а сейчас ничего… ничего не чувствуется. Только мир, вроде, уже не такой серый. Но все равно часто хочется плакать.
А еще я, наконец, нашла в интернете, как выглядит птица выпь. Ничего особенного.
kroharat: (кофе)


Я сижу на самом краю пирса, и теплая морская вода ласково облизывает мои ноги. Джонни торчит из воды, как цапля из болота, и смешно размахивает руками. Возле него, чуть завалившись на бок, лениво качается на волнах макет парусной лодки. Сидеть в воде прямо, и уж тем более плыть, он явно не собирается.
— Не хочет! Представляешь, сёстр, эта дурацкая конструкция не желает плыть! Я, можно сказать, отпускаю творение рук своих на волю, а оно сопротивляется!
Джонни смеётся. Я улыбаюсь в ответ и закрываю глаза, подставляя лицо теплым солнечным лучам. Глубокий вдох: пахнет старыми сосновыми досками, прогретым солнцем песком, морской водой – йодом, солью, ветром – хвоей, сахарными петушками...
— Держи, сёстр! — и липкий сахарный петушок на палочке, давно забытая сладость из моей детской мечты, аккуратно опускается в доверчиво протянутую ладонь. Вечно он угадывает мои мысли, этот несносный мальчишка.

Технически, Джонни мне не брат. Я у мамы с папой сирота – единственный ребенок, трудное детство, деревянные игрушки и все такое. С Джонни я познакомилась три месяца назад, в хосписе. Три месяца, целую вечность, назад, он молча подошел ко мне и протянул сливочную ириску в клетчатом фантике. Кажется, это его "штука", как говорит мой папа – кормить умирающих девочек липкими конфетами. В любом случае, та, вечность назад подаренная мне ириска, оказалась удивительно к месту – и положила начало самой восхитительной дружбе в моей жизни.
Знаете, бывает иногда такое чувство, как будто часть тебя потерялась когда-то давно – и ты, в общем, живешь без этой части нормально, справляешься как-то и даже немножечко счастлива. А потом вдруг эта пропавшая часть находится – где-то, как-то, почему-то – и ты понимаешь, что вся предыдущая жизнь, где ты справлялась нормально и даже была немножечко счастлива – всё это была лишь блеклая тень, бледное подобие жизни... Ну вы уже поняли, да? Джонни - моя вторая половина. Никогда не существовавший, потерянный и вновь обретенный брат-близнец. Клёво, да? Вам, небось, и не снилось…

На пирсе становится жарко. Близится полдень, и необычные для Прибалтики в июне +27 грозят мне веснушками и обгоревшим носом.
— Джони, пошли в тень? За мороженым сходим. А то я на солнце обгорю... И, вообще, жарко...
— А как же моя лодка? Моя прекрасная каравелла, гроза морей и все такое? Предлагаешь её бросить?! Эх, ладно, ради тебя я даже на предательство готов…
Лодка остается лениво качаться на волнах. По-моему, ей совершенно все равно. А мне жарко.
Мороженое пахнет сливочными ирисками. Хотя на самом деле оно цикориевое – это такое специальное мороженое, с горчинкой, которое можно купить только три месяца в году, и только на Куршской косе. И уже лишь ради этого стоит приезжать сюда каждое лето. А ведь есть еще сосны, море, горячий песок, голубое небо, воздушные змеи, замки в полосе прибоя, сахарные петушки на палочке... Я люблю лето. И мороженое с цикорием люблю. И море.
Старые качели в саду скрипят. Мы сняли этот домик неделю назад у восхитительно живописной старухи с крючковатым носом – за совершенно смешные деньги, между прочим. И теперь у нас есть заросший сад со скрипучими качелями, веранда с ротанговыми креслами, две комнаты, просторная кухня и чердак. Джонни считает, что одного чердака и качелей было бы вполне достаточно – но кто ж его спрашивать будет?! По-моему, чердака и качелей совершенно недостаточно. Нужны еще, как минимум, ротанговые кресла. И цикады, сверчащие в саду по вечерам. И любопытный лис, приходящий в сумерках со стороны леса.
— Хочешь?— Джонни протягивает мне небольшую корзинку, полную спелой клубники. Корзинка досталась нам совершенно случайно, и это делает ягоды еще слаще – ну, знаете, как иногда бывает слаще тайком съеденная последняя шоколадная конфета из большой коробки.
Я лежу на траве и смотрю в небо. Там проплывают неторопливыми, размеренными стаями облака. Когда-то в детстве казалось удивительным и прекрасным придумывать облакам формы и смыслы – вон плывет дракон, вон скачет серая лошадка в яблоках, а вот то облако похоже на кастрюлю с яблочным компотом… Теперь мне кажется, что облака прекрасны сами по себе, без всякого смысла. Хотя некоторые из них, чего уж скрывать, все еще сильно напоминают драконов.
— Как думаешь, сегодня вечером будет дождь?
Это наша с Джонни игра. Иногда он отвечает «Да», и тогда мы проводим вечер на веранде, закутавшись в пледы, с кружками горячего чая с лимоном и мёдом – играем в нарды, читаем вслух, придумываем истории, пишем письма друзьям и рисуем смешные открытки старыми цветными карандашами. Когда Джонни отвечает «Нет», мы отправляемся гулять. Ужинаем в старой таверне на центральной улочке, воруем цветы с клумбы, кидаемся шишками и долго бродим по песку, слушая прибой. В отлив я собираю ракушки, а Джонни, подобрав где-нибудь палку, чертит на мокром песке загадочные знаки, которые потом слизывает море. Не знаю, о чем они пытаются договориться – я считаю, у мальчишек должны быть свои секреты.
Джонни иногда нарочно отвечает неправильно – хитрит или вредничает, кто его знает. Но вы же понимаете, что к погоде эта игра, на самом деле, не имеет никакого отношения. Просто это такой способ договориться с Мирозданием о планах на ближайший вечер. Универсальный, или только наш с Джонни – это я еще не выяснила. Когда выясню, обязательно вам расскажу.
Все-таки удивительно, как быстро порой пролетает время. Кажется, что наполненные зноем ленивые летние дни должны тянуться вечной густой карамелью – но они почему-то неизменно заканчиваются. И лето рано или поздно закончится. И все остальное… Впрочем, об этом я стараюсь не думать часто. Зачем? Ведь вместо этого можно, собрав в холщевую сумку яблоки, печенье и любимую книжку, отправиться навстречу закату. Есть тут неподалеку одно замечательное кладбище… Ну что вы смеетесь? Там славно. Там стройные смолистые сосны, маленькие японские клены, липы. Белки прыгают. В пахучих кустах живет веселая птица свиристель. Там старинные гранитные надгробия, густая изумрудная трава, там иногда пасутся овечки. Там тихо. И пахнет сеном, вечерним солнцем и янтарем. Так что мы идем туда, путаясь ногами в высокой, пахнущей медом и солнечной пылью траве. Кладбище небольшое, всего несколько десятков надгробий. Наше любимое место – в самом конце тропинки, на солнечном склоне над обрывом. Там стоит всего одно надгробие и старая деревянная скамейка, которую неизменно оккупирует Джонни с книжкой наперевес. А я сажусь на траву, опираюсь спиной о шершавый, нагретый за день солнцем гранит. Если провести по нему пальцем, можно, словно читая шрифт Брайля, различить даты. «21 марта 1980 – 21 марта 2014». Забавные все же бывают совпадения, правда? Я родилась и умерла в день весеннего равноденствия.
kroharat: (кофе)
Ко Дню Звездочёта в Заповеднике Сказок


— Послушай меня! Слышишь? Пойдем считать звезды.
Августовская ночь пахнет топленым молоком. Стрекочут о чем-то в темноте тревожные цикады, насуплено шуршит в кустах невидимый зверь – барсук или лис, они тут оба частые гости. Ветер оставляет на губах терпкий вкус ежевичного вина, кидает под ноги щедрую горсть пожухлых листьев – где, интересно, взял?... Раскачивает сердито упругие, налитые колосья – ему кажется, уже давно пришла пора собирать урожай, а мы все не торопимся. Мне нравится шагать по едва заметной тропинке сквозь пшеничное поле. Ты всегда в этом месте хмуришься, и сообщаешь мне, что правильно говорить – «через поле». Но мне кажется, что «сквозь» гораздо точнее передает ощущение того, как колосья по обе стороны трутся и цепляются за юбку, задевая ее своими шершавыми усами – и кажется, что протискиваешься сквозь толпу маленьких любопытных человечков. И еще – тропинка ведь совершенно прямая, сквозная, и в самом конце ее, над обрывом, видно небо. Поэтому я хожу смотреть на звезды сквозь поле, по тропинке, упирающейся в небо. А ты ходишь через…
Мне кажется, в этом теперь суть наших жизней. В них все какое-то разное, мы живем, словно в параллельных вселенных – я тут, ты там… Мы говорим на разные темы, думаем разные мысли, совершаем немыслимые друг для друга поступки. Иногда мне кажется, что я говорю с тобой – и ты все понимаешь… но в конце всегда оказывается, что это не так, что ты услышал что-то такое, совсем свое, совсем другое. И тогда мне кажется, что единственное, что еще объединяет нас – это долгие паузы между словами, тяжелые августовские ливни, горячий чай с лимоном и тишина над обрывом по ночам, когда мы считаем звезды.
Эту глупую историю про звезды Машка, кажется, прочитала на фейсбуке. И рассказала нам, громко хохоча и роняя, по своему обыкновению, кофейные чашки, кухонные полотенца и имбирные коржики. Смешная Машка, смешная история… В нее было бы так просто не поверить, как не верим мы в письма счастья, рассыпанную соль и черных котов. Но ты почему-то поверил… и это до сих пор кажется мне совершенно невероятным, не вписывающимся в твой образ рационального и здравомыслящего мужчины в самом расцвете лет. И именно это, кажется мне иногда, все еще держит нас вместе, связывает тонкой серебряной ниточкой где-то глубоко внутри… А ведь было время, когда из этой тонкой серебряной ниточки мы плели феньки и дарили их друзьям по поводу и без повода… Тогда совсем не нужно было глубоко копать, чтобы понять, отчего мы вместе и почему нам так отчаянно хорошо… Мне очень жаль, что это время теперь безвозвратно утеряно. И мне очень больно, что в этом львиная доля моей вины…
Я всегда знала – понимаешь, всегда! – что будет тяжело, больно, плохо. Люди в белых халатах в наши дни не скрывают правду – но они очень подробно рассказывают, куда можно пойти, с кем поговорить, у кого спросить, кому поплакать. Они не рассказывают лишь о том, что в самом конце, когда все слова уже сказаны, все слезы выплаканы и найдены ответы на все банальные вопросы, внутри остается пустота. И эта пустота – она не просто сидит там, внутри. Это хищная пустота, она очень старается выбраться наружу и поглотить все вокруг – все счастье, всю радость, весь свет… Как будто одной пустой человеческой оболочки ей недостаточно. На борьбу с этой пустотой уходят все силы – и это хорошо, потому что борьба эта заполняет дни хоть каким-то подобием смысла… Мне только очень, очень жаль, что я не научилась этому сразу – и моя пустота успела поглотить твою радость и твой смех…
Мне всегда казалось, что, когда ты смеешься, глаза твои становятся небесно-голубыми. Я знаю, что на самом деле они зеленые – но когда ты смеешься, они почему-то голубеют. Не думаю, что этому есть научное объяснение, хотя… у всех малышей ведь голубые глаза. А когда ты смеешься, ты становишься ребенком... Я помню, твоя мама показывала мне смешную фотографию – там такой карапуз в клетчатых штанишках до колен улыбается сквозь слезы в объектив. Это когда ты упал с только что подаренного велика и рассадил до крови коленку… Так вот, карапуз улыбается, и у него голубые глаза. И небо голубое, и растут у калитки огромные лопухи, и летают одуванчиковые пухи, пахнет клевером и цветущими липами, мама только что достала из духовки именинный пирог с вишнями… Понимаешь, я смотрела на эту фотографию и понимала – счастье совершенно точно есть, оно существует. Ты – мое счастье, думала я тогда.
Я и сейчас так думаю. И мне очень больно, очень горько от того, что моя пустота украла твой внутренний свет…
И потому я хожу с тобой сквозь/через поле считать звезды. Я не верю, что мне станет от этого лучше – кажется, веру в чудеса моя пустота сожрала первой… Но пока в это веришь ты, пока я вижу, как в твоих зеленых глазах крохотной пока еще искоркой светится надежда, я буду ходить. Стоять над обрывом. Смотреть в иссиня-черное небо. Подставлять лицо прохладному, почти осеннему теперь уже ветру. Кутаться в любимую шерстяную кофту. Чувствовать, как щекочет и холодит ступни влажная трава. И считать звезды…
— Раз звезда, два звезда, три звезда…
И смотреть, как каждая сосчитанная звезда крохотной искоркой срывается с небосвода и бесшумно падает в воду.
Хорошо, что звезд на небе бесконечно много. На нашу вечность, наверное, хватит.
kroharat: (кофе)
Ко Дню Перепутанных Дорожек в Заповеднике сказок.

Дорожки в больничном парке были посыпаны мелким гравием – и под колесами кресла-каталки он противно, как-то пронзительно поскрипывал: «сквир-сквир-сквир». С густой листвы капало и, хотя в толстой шерстяной кофте поверх пижамы было тепло, тяжелые капли так и норовили мазнуть скользким языком по лбу и кистям рук – и от них по спине проползали противные холодные мурашки.
«Круговорот холода в природе»,— подумалось мне. Настроение было таким же серым, как октябрьское небо над головой – все время хотелось плакать, жалеть себя и прятаться от людей в густых зарослях жимолости и бересклета. Прогулки в парке не поощрялись в дождливую и холодную погоду, но персонал клиники давно уже понял – спорить со взбалмошной рыжеволосой русской себе дороже, пускай делает что хочет!
Вот я и делаю. Сижу в парке и отпускаю в небо мыльные пузыри и грустные мысли.
«Гаф!» — внезапно раздалось у меня за спиной. «Гаф-аф!»
Интересное дело. Развернуть на месте кресло-каталку не так просто, как кажется, особенно когда под колесами скрипит гравий, но я справилась. И вот теперь сижу нос к носу с прекрасной шоколадной собакой в кремовую крапинку. Немецкий пойнтер, кажется… «Курцхаар» - всплыло в памяти смешное слово. Когда-то давно один человек долго мне объяснял, что пойнтер непременно короткошерстный. Курц хаар – короткая шерсть…
— Привет, песик!
— Гаф-аф-аф!
Вот же вежливый какой, даже лапу предложил. Ничего, что лапа грязная – зато на носу у шоколадной собаки кремовое пятнышко в виде серпика молодой луны. Бодается башкой, дурашка.
— Буду звать тебя лунный курцхаар, песик. Согласен?
— Гаф-аф!
Ну вот и славно, договорились.
— Простите ради Бога! Надеюсь, Вы не испугались?!
А это еще кто такой? Прямо не заросли бересклета, а проходной двор. Ну, точно, хозяин. И даже поводок у него есть, все как положено. Поводок есть, а собаки нет – потому что вот он, мой лунный курцхаар, положил башку свою непутевую мне на колени, и я чешу ему мягкие уши, и нам славно и уютно вдвоем, и никого нам не нужно больше.
— Нет, не испугалась. Я собак не боюсь. Особенно шоколадных.
Вот так, мрачно и сердито. Зачем тратить вежливость на глупых хозяев с поводками и палками, когда на коленях у меня сопит своим шоколадным носом мой лучший на свете лунный курцхаар?!
— Как Вам удалось так быстро приручить мою собаку? Хотя цвет волос у Вас подходящий… давно подозревал, что в здешних холмах все еще водятся фейри.
Дерзит. Экий нахал! Ну-ка, приглядимся повнимательнее… ну вот, глаза зеленые. Так и знала! Уж кто бы говорил про фейри, а тебе с такими зелеными глазами молчать бы тихо в рукавичку. Нос с горбинкой. Морщинки вокруг глаз, улыбается скупо, словно исподтишка. Здравствуйте, дяденька колдун!
— Меня, кстати, Мартин зовут…
Совершенно некстати. Ну, вот зачем мне знать имя человека, который заберет у меня моего прекрасного лунного курцхаара?! Не буду знакомиться.
— Это не я Вашу собаку приручила, а она меня. Обычно я не разговариваю со всякими проходимцами… в смысле, незнакомцами.
Черт, вечно я путаю эти глупые английские слова, когда злюсь. Домой хочу.
— Рáсти*, домой, мальчик! Пойдем, не будем мешать этой сердитой девушке нагонять тоску на заросли бересклета.
Вот же дурак какой! Зачем назвал моего прекрасного шоколадного пса «ржавчинкой»?! Не ходи к нему, песик!
Но вот мой лучший на свете лунный курцхаар убирает голову с моих колен, делает пару шагов к хозяину, виляя своим куцым хвостом, и говорит ему свое приветственное «Гаф!» — привет, мол, хозяин, давно не виделись, как жизнь? Я отворачиваюсь, закрываю глаза – когда плохо, смотреть на чужое счастье больно. Идите уже отсюда! Не люблю плакать в компании.
Мне в колени снова тычется башка моего самого прекрасного лунного курцхаара. Шершавый язык слизывает соленые капли с ладоней, мокрый нос сопит куда-то в ухо. Не бросил… Мой единственный в мире лунный курцхаар.
— Кхм… чудится мне, сырости сегодня и так хватает. Держи-ка!
В руках у меня оказывается большой клетчатый платок, напротив – лукавые зеленые глаза. Я же говорю – колдун. А платок пахнет вереском, дымом и сказками.
— Хочешь, мы с Расти пригласим тебя в гости? У нас есть камин, пушистые пледы, горячий шоколад и гуль в мансарде…
Гуль?! «Ghosties and ghoulies and four-legged beasties, and things that go bump in the night**,»— вспомнилось вдруг мне. А ну как и правда гуль?
Смеются мне в ответ зеленые глаза. Ласково тычется носом в ухо лучший на свете лунный курцхаар. Шелестит ветер в зарослях бересклета.
— Я пойду с тобой, Мартин.
И вот я иду босиком по пожухлой траве, по скрипучему гравию неведомых дорожек, по опавшей листве, по пушистым облакам. Впереди меня шагает, указывая путь, зеленоглазый колдун. А рядом, у правого бедра, неслышно ступает мой единственный во всем мире, самый прекрасный на свете лунный курцхаар.

_________________________________________________
*Rusty от английского rust – ржавчина
**Шотландская молитва: «From ghoulies and ghosties And long-leggedy beasties And things that go bump in the night, Good Lord, deliver us!» "Господь, сохрани нас от привидений и гулей, от четырехлапых чудовищ и тварей, что шумят в ночи!"
kroharat: (кофе)
13628532225_9a6fce4659_o
Для Новогоднего парада сказок в Заповеднике. Немножко грустное, но так уж получилось...

Наступили дни холодного солнца. Небо дразнит пронзительной лазурью, но даже наивные в простоте своей птицы знают – нет ему веры. Унылые ветры завывают в ущельях среди скал, и нет пощады тому, кто по глупости своей сведет с ними близкое знакомство. Дни холодного солнца на кромке года – страшное время для одиноких сердец. Одно спасение в такие дни – теплый семейный очаг, ароматный грог в пузатых глиняных кружках – и сказки…

— Деда, а саламандры у тебя в камине есть?
Старый Ульви задумчиво пыхтит коротенькой вересковой трубкой. В камине потрескивают сосновые поленья – и в комнате пахнет хвоей и скованным морозом лесом. Малыш Альрик сидит на пушистой шкуре у ног старого Ульви и забавляется деревянным кинжалом, подаренным дедом лишь вчера – любимая игрушка до поры. Золотистые кудри его поблескивают неярко, подсвеченные пламенем умирающих поленьев – и кажется, что по комнате то и дело пробегают яркие, непоседливые искры.
— Саламандры-то? Бывает, что и саламандры… Бывает, огненные ящерицы. Бывает, летучие мыши…
— Ой, деда, ну как же летучие мыши? У них разве крылья не обгорят?
— Так то специальные мыши! У них шерстка не горит, крылья огнеупорные, а на голове – маленькие блестящие каски с кожаным ремешком, как у настоящих пожарников…
Альрик заливисто хохочет – и по комнате рассыпаются сполохи и блики. Старый Ульви довольно улыбается в седую бороду – потешил внука.
— Деда, а тролли? Ты видел троллей?
— Троллей-то? Видал я троллей. Троллей больших и маленьких тролликов. Большие-то на каменные глыбы похожи, уродливы да тупы, а маленькие троллики – что твои кролики... Лапки мягонькие, да ушки длинные, да нос розовый в крапинку…
Альрик смеется, хлопает ладошкой по мохнатой шкуре. Брызги солнечного света разлетаются по стенам.
— Троллики-кролики, троллики-кролики… Ну дед! Деда, а расскажи историю! Волшебную, как ты умеешь…
Старый Ульви выпускает к потолку аккуратное дымное колечко. Ночь темна, хоть и не далеко до рассвета – самое время для историй…
— Ну слушай… Говорят, в далекой стране, где никогда не бывает снега, однажды родился волшебный ребенок. Рождение его было предсказано ангелами, а в самую ночь, когда он родился, на небе зажглась яркая звезда…
— А кто такие ангелы, деда?
— Ангелы… ну это что-то вроде светлых альвов, малыш. Так вот, волшебный ребенок родился в простой, бедной семье, в хлеву, среди овечек и коз. На небе, как я уже сказал, светила яркая звезда, а малышу и его семейству предстояла дальняя дорога…
— А почему малыш был волшебный? У него были особые силы?
— Хм… Ходили разные слухи. Одни говорили, что отцом ребенка на самом деле был всемогущий Бог, осенивший мать его своей благодатью. Другие утверждали, что у малыша будет дар покорять человеческие сердца и изменять миры. Третьи судачили о целительных силах его прикосновения и свете вечного знания в глазах… Никто уже толком и не помнит теперь.
— Ух… Наверное, у него была интересная жизнь! Мама всегда говорит, что чем больше дар – тем длиннее дорога… А где он сейчас? Наверное, уже вырос, да? Состарился и балует внуков, как ты?
В звонком голоске Альрика отчетливо слышны ворчливые интонации его бабки. «Вечно ты, старый, внуков балуешь! Вот вырастут сорванцы и безобразники, совсем сладу не будет…»
— Эммм… видишь ли, малыш, он умер. Ну, то есть, одни говорят, что умер, а другие, что он вернулся в небесный чертоги к своему отцу… Как бы то ни было, путь его земной был совсем недолог…
В глазах малыша столько сострадания и обиды –  старый Ульви на миг пожалел, что выбрал именно эту историю.
— Деда, ну как же так? Значит, отец его был вовсе не всемогущий Бог – раз он не уберег от преждевременной смерти собственного сына?! Папа всегда говорит, что нет хуже судьбы, чем не выполнить свое предназначение. Бедный…
Старый Ульви морщится, сердито пыхтит своей трубкой. Нет, определенно зря. Лучше бы рассказал о путешествии Гюльви или очередных проделках шкодливого Локи…
— Говорят, малыш, что именно таким и было его предназначение. И еще говорят, что он вернется… Может, вы даже подружитесь – ты и он. У вас же день рождения в одну и ту же ночь, самую долгую ночь в году.
— Ух ты! Ну раз вернется, тогда ладно. Деда, а расскажи о…
Со скрипом открывается тяжелая деревянная дверь, и по комнате растекается неяркий, струящийся свет. Высокая светловолосая женщина стоит в дверном проеме и ласково смотрит на старика и ребенка.
— Мама, мама! А деда мне знаешь, про что рассказал?! Про кроликов-тролликов, и про летучих мышей, и про волшебного мальчика…
Женщина, улыбаясь, протягивает малышу руку.
— Пойдем, мой хороший, по дороге расскажешь. Уже время рассвета. Тебе пора – освещать земную твердь…

Так бывает иногда в дни холодного солнца, что вдруг, на миг, повеет весенним теплом, и долгими солнечными днями, и звонким радостным ветром… Нежно погладит по щеке теплый солнечный луч, будто детская ладошка. Яркими бликами вспыхнет в замерзших лужах солнечный свет, и послышится где-то в вышине тонкий перезвон небесных колокольчиков, словно звонкий смех малыша со странным именем Альрик. Оттают на миг промерзшие одинокие сердца, и вспомнится важное – зима не вечна…

kroharat: (подоконник)
Ко Дню Музыкальных сказок (Проект №87) в Заповеднике Сказок
12911462054_4b7f45994a_o




Ты видел когда-нибудь, как танцуют в полосе прибоя эльфы? Под шелест волн и шепот полноокой луны, в объятьях западного ветра они танцуют на кромке зеленоватых волн. Вот так, неяркие серебристые тени на песке, струящиеся отражения в толще воды… такт, такт, полтакта, такт… Потанцуй со мной, пожалуйста! Потанцуй, как танцуют в полосе прибоя грустные ноябрьские эльфы .


—… так вот, через полтора месяца мне прислали… Эй, ты слушаешь?
— Что? Извини, задумалась…
Что за нелепая пара, право слово. Седой старик с изящной тростью, в дорогих кожаных туфлях и расстегнутом шерстяном пальто. Тонкий кашемировый шарф на шее. Выдающийся римский нос с горбинкой. Насмешливые зеленые глаза и печально опущенные уголки рта. Он с трудом шагает по песку в своих дорогих остроносых туфлях, то и дело тяжело опираясь на трость. А рядом бредет, загребая кедами песок, смешная девчонка в попугаичье яркой куртке. На ней джинсы с дырками на коленках, длинный, явно ручной вязки шарф в радужную полоску, пуховые митенки серого цвета с маленькими помпончиками у запястья. Хотя митенок, конечно, не видно – девчонка ежится и прячет руки в карманах. Жмурится на неяркое ноябрьское солнце, пинает вынесенные прибоем ракушки и мелкий сор. Ей явно холодно, и, наверное, немного неловко – она загляделась на чаек, качающихся на волнах. А старик, кажется, немножечко сердится… кому же понравится впустую сотрясать воздух?!
Мое воображение не может устоять перед соблазном. Кто они, эта странная пара, бредущая по песку вдоль полосы прибоя все дальше и дальше на запад? Учитель и ученица? Отец и дочь – или, быть может, дед и внучка? Дядя и племянница? Начальник и сотрудница в неформальной обстановке? Друзья? Любовники? Супруги? Повстречавшиеся вот здесь, минуту назад, незнакомцы? Соседи? Старинные враги?... Хотя со старинными я, пожалуй, переборщила, девчонке явно не больше двадцати…
По пляжу несется во всю прыть спаниель, и уши его летят за ним по ветру. Вот он приветливо обнюхивает осторожно протянутую ладонь старика, задорно лает в лицо смеющейся девчонке, прыгает на возмущенно вспархивающих в небо чаек. Он свободен и счастлив, смешной золотистый спаниель с длинными ушами и маленькой ладошкой хамсы на ошейнике. Вот он дружелюбно виляет хвостом. Вот, тявкнув на прощание, несется во всю прыть обратно в дюны – должно быть, к хозяину, теплому коврику у камина, полной миске и крохотным детским ладошкам на загривке. И невольно думается – эх, ну почему бы мне не быть счастливой собакой?!
В небе холодный ветер гоняет серые, тяжелые тучи. К вечеру будет дождь. Старик и девчонка теперь идут под руку, о чем-то переговариваясь, смеясь и споря. Наверное, все-таки родственники. Или друзья?... Вот она заботливо подбирает с песка подхваченный ветром шарф. Чуть привстав на цыпочки, наматывает шарф старику на шею, грозит ему пальцем и смеется. Вот он бережно греет в руках ее озябшие пальцы. Порывшись в кармане, протягивает ей на ладони карамельку. Прячет улыбку в морщинках вокруг глаз.
Меня снедает любопытство. Догоню. Подберусь чуть поближе, чтобы услышать…
— Понимаешь, без волшебной пыльцы размахивать палочкой не имеет никакого смысла. Только глаз кому-нибудь выколешь. Дело ведь не в палочке как таковой… имеет место сложный физико-магический процесс преобразования реальности, и без катализатора его никак не запустить, хоть тысячу раз палочкой маши…
Девчонка.
— Думаешь, у меня все-таки получится? По-настоящему, как рассказывают в волшебных сказках?
Старик.
— В волшебных сказках частенько рассказывают чушь. А у тебя получится по-настоящему. Обещаю.
И улыбаются друг другу одинаково изумрудные глаза.
Вот так. Фея и начинающий волшебник.
Пусть бредут дальше – вдоль полосы прибоя, под крики чаек и тихую музыку грустных ноябрьских эльфов. И пусть все у них получится. По-настоящему.

kroharat: (книги)
10988234133_5aca96fe64_o

Когда я замечаю его, он всегда сидит в проеме чердачного окна, свесив ноги в густую крону начинающего желтеть дуба. Светит луна, дует едва заметный западный ветер, в воздухе пахнет тленом, недавно прошедшим дождем, ушедшими на Запад эльфами и терпким вином с корицей. Осенью, в общем, пахнет. А он сидит там, в чердачном окне, и босые пальцы его ног ласкают начинающие умирать дубовые листья.
Не знаю, дожидается ли он специально той прохладной сентябрьской ночи, когда первая рыжина оставляет ржавые пятна на резных дубовых листьях. Или дуб, чуя его приближение, разукрашивает листву всеми оттенками охры и позолоты. Или, быть может, листья начинают желтеть, соприкоснувшись с голой кожей его ступней… не знаю. Но каждый раз, когда я замечаю его в проеме чердачного окна, дуб начинает сбрасывать листву, на небе светит полная луна, а в воздухе разлита осень.
Бабушка говорит, что во времена ее детства в том доме кто-то жил – то ли обедневший вдовый помещик с молодой дочерью, то ли отставной чиновник с женой и двумя сыновьями. Бабушкины воспоминания, что узоры в старом калейдоскопе— так повернешь, сложится одна картинка; эдак повернешь, выйдет другая. Так что не удивительно, что каждый раз, когда заходит разговор о чердачном окне и старом заколоченном доме, бабушка рассказывает совершенно новую историю. А мы слушаем кружевную вязь слов, затаив дыхание и замирая комками теплого невесомого пуха под ласковыми бабушкиными ладонями.
Изложенные мамой факты куда конкретнее, и вовсе лишены той волшебной позолоты и ароматной пыли, что случается с колдовскими местами и старинными предметами на изломе столетий. По ее словам, после войны дом, уже тогда бывший древним, немного обновили, вставив новые рамы и покрасив ветхие стены густой васильковой краской. А потом открыли там детское отделение районной библиотеки. И просуществовала эта библиотека без малого пятьдесят лет, до самого конца девяностых. Совсем чуть-чуть не дотянула до нового тысячелетия. Переезжала библиотека в спешке – здание объявили аварийным. «И, честно говоря, давно пора было – доски в полу прогнили, в окнах щели, балки потолочные святым духом держались, перила на лестнице раскачивались, как осина на ветру. Как там никто не убился, не представляю!» И множество книг из старых, списанных фондов так и осталось неопрятными стопками грустить в гулких, полупустых комнатах – на радость паукам, крысам, вызывающим плесень бактериям, и книжным червям вроде меня.
Я наткнулась на свое тайное сокровище случайно. Был сентябрь, на улице лил дождь, возвращаться домой совершенно не хотелось. Поселившийся в дальней комнате вместе с дедом запах лекарств, шелест аппаратов и дух уныния вызывал во мне тошноту и приступы липкого, холодного пота вдоль позвоночника. В свои 13 я мало еще знала о смерти.
В общем, приветливая щель в окне старого заколоченного дома оказалась очень кстати. Внутри было сухо, на удивление тепло и почему-то по-домашнему уютно, хотя огромные размеры залы меньше всего напоминали те скромные 40 м2 в двух с половиной комнатах, что я привыкла называть домом. Пахло старыми книгами, засушенным липовым цветом, мертвой геранью, преющими дубовыми досками и почему-то – самую чуточку – морем. На полу, в тонком слое невесомой пыли мои мокрые кеды оставляли отчетливые темные следы. «Словно бы я первый человек, ступивший на этот неизведанный берег… Аллоха!» Мой голос гулким эхом разнесся по зале, мазнул по лепнине на потолке и увяз в густой паутине оконного проема. А потом я заметила книги…
Книги всегда казались мне существами из другого, не вполне реального мира. Тонкие страницы, покрытые черными закорючками букв – и из этого невзрачного предмета рождаются миры, замирают сердца и взрываются сверхновыми откровения и смыслы?! Слишком много патетики, пожалуй. Но кому не доводилось потерять несколько часов жизни, с головой увязнув в истории, ненавязчиво нашептанной шелестом книжных страниц.
Первой на глаза мне попалась потрепанная книга без обложки, но с титульным листом, лишь слегка погрызенным коварными грызунами. К сожалению, я не помню теперь, кто написал «Сундучок старого мастера» — но, опоздав к ужину и получив от мамы заслуженную взбучку, я едва могла в тот день совладать с тайным восторгом, пузырящимся во мне. Я предвкушала. Строила планы, мечтала. Осень уже не казалась мне больше унылой порой, хотя я никогда не любила это мокрое и скользкое от гниющей листвы и сопливых носов время года. Именно в ту ночь я впервые увидела его сидящим в проеме чердачного окна. Светила полная луна, мне не спалось, в воздухе пахло осенью.
Если честно, я смутно помню годы своего отрочества. Мои 13, 14, 15, казалось, промелькнули незаметно, не оставив заметных заноз в моей душе и мозолей на моих ладонях. Хотя иногда мне кажется, что я все еще там, в старом заколоченном доме, мне снова тринадцать, на улице середина октября и моросит, в руках у меня очередная, лишь слегка попорченная мышами и плесенью книга, а в душе у меня трепещут на ветру паруса, скрипят канаты и ругается витиевато старый боцман, приказывая матросам убрать трап. Банальная метафора, я знаю. Но что я могу поделать, если внутри меня и по сей день живет беспокойное зеленовато-янтарное море?!
Я видела его каждый год, с начала сентября по вторую половину ноября, иногда чуть меньше. И каждый раз, когда полная луна освещала его силуэт в проеме чердачного окна, мне казалось, что мы становимся чуточку ближе. Что я становлюсь чуточку старше. Что небо становится чуточку дальше, звезды – чуть холоднее, а ветер горчит… Все же я была ужасно романтичной дурочкой в свои шестнадцать лет.
Он заговорил со мной лишь однажды. Мне было двадцать семь, я была в городе проездом и на минутку забежала навестить грустящую в своем вдовстве бабушку и вечно занятую, немногословную и раздражительную маму. Чаепитие получилось бестолковым: в очередной раз стало ясно, что нам троим слишком тесно в 40м2, что дом теперь вовсе не здесь, и что я больше не приеду сюда никогда-никогда. Расстались с грустинкой, но облегченный мамин вздох долго еще гудел у меня в ушах. Бабушка плакала.
Бросив лишь короткий взгляд на старый заколоченный дом в глубине двора, я заспешила к вокзалу. Вперед, быстрее, пока детские воспоминания не окружили стайкой бумажных журавликов, не увели за собой… Он вышел из-за ствола дуба, словно поджидал меня там в засаде не первый день. Босые ноги его неслышно ступали по опавшим, пожухлым дубовым листьям. Глаза его были глубоки, полны небесной синевы и невыразимо печальны.
«Не говори со мной, пожалуйста», - подумалось мне. «Ведь ты не скажешь мне ничего хорошего – с такими глазами просто невозможно говорить о радости, солнечных зайцах, мыльных пузырях и карамельных леденцах на палочке. Так что, пожалуйста, не говори со мной».
Он молча кивнул. Глянул мне в глаза и улыбнулся. Солнечный луч, прорвавшись на миг сквозь угрюмую дождевую тучу, прикоснулся к моей щеке теплой бархатной лапой. Или это была его ладонь?
«Спасибо», — все же сказал он мне. Не удержался. «Ты вернешься. Я буду ждать».
С тех пор минуло уже много лет. Нет той страны и тех людей, давно снесен старый заколоченный дом, старый дуб повалило внезапно случившейся бурей. Мир сталь меньше, небо простегано вдоль и поперек деловито снующими самолетами, а библиотеку чуть не каждый второй носит теперь в кармане, листая страницы и перебирая тома незаметным нажатием клавиш.
Но каждую осень я все еще вижу его сидящим в проеме чердачного окна. Светит луна, дует едва заметный западный ветер, в воздухе пахнет тленом, недавно прошедшим дождем, ушедшими на Запад эльфами и терпким вином с корицей. Он сидит там, в чердачном окне, босые пальцы его ног терпеливо ласкают начинающие умирать дубовые листья. Он ждет. И я точно знаю, что когда умру, я тоже стану книжным ангелом в оконном проеме. И у нас будет полная луна, старый дуб и целая вечность на двоих.

kroharat: (птица)
17

Ко Дню Сказок и Картинок №5 в Заповеднике Сказок, картинка №17.

10315843574_2b9f4f39ba_o
Мы птицы. Мы белые птицы. Мы странные белые птицы. У нас есть крылья. У нас есть лапы. У нас есть гнезда. У нас есть яйца. Мы сидим на них – но ничего не происходит. Мы сидим на них – и появляются дети. Мы птицы. Мы странные белые птицы. Мы поем на ветках большого дерева. Мы поем из гущи тернового куста. Мы поем из густой изумрудной травы. Мы поем, но никто не слышит наших песен. Мы поем тишину. Мы странные белые птицы. Мы прилетели сюда умирать.

— Говорят, вчера в четвертое ночью новенького привезли. Славный такой парнишка, белобрысенький….
— Людка со своим хахалем снова разругалась, слыхала?! Он на нее орать, а она все тарелки в доме перебила и к матери укатила в деревню.
— Тю… Видали-слыхали. Пару дней там помается, и вернется. Куда ей деваться-то?
— И то правда. Ой, опять звонит.
— Седьмая?
— Седьмая. Вот же мается, неприкаянная душенька-сиротинушка. Не приведи Господь, Маша, так умирать…
— Не приведи Господь…

Мы птицы. Мы белые птицы. Мы странные белые птицы. Мы белые птицы зеленой весны. Мы поем тишину. Мы молчим время. Мы сидим в своих гнездах – и столетия протекают мимо. Мы сидим в своих гнездах – и один день тянется десятки лет. Наши дети вылупляются старыми, и мы поем им на ветках большого дерева. Мы поем им, и они становятся младше. Мы поем им, и они умирают новорожденными. Наш страх расцвел нежными цветами сакуры. Мы странные белые птицы. Мы прилетели сюда умирать.

— Кофе? Сто грамм не налью, тебе еще полсмены куковать…
— Давай. А молоко есть? И сахар, пожалуйста.
— Еще и сахар?! Может, ты еще и руки с мылом моешь?
— Представь себе! И даже перчатки одноразовые всего по разу надеваю.
— Да, это непростительная трата государственных средств. Ставлю вам, товарищ врач, на вид!
— Угу. Слушай, ты можешь мои сутки второго отработать? А я у тебя в конце месяца что-нибудь подхвачу, после семнадцатого…
— Могу, наверное. А что случилось?
— Да надо Ляльку в лагерь отвезти, у них смена как раз второго начинается.
— Ляльку? Вот эту микро-милипуську?
— Эта милипуська в свои тринадцать уже чуть не с меня ростом. Да и характером тоже…
— Ну, не повезло девке!
— В смысле?
— Да кто ж ее с таким характером замуж возьмет?!
— Слышь, ты, жужелица… Не жужжи! Так, это, похоже, опять мой. Прощай, недопитый кофе.
— А я всегда говорил, что пейджер – это зло! Что, опять седьмая?
— Ага. Жалко – сил нет. Знаешь, иногда мне кажется, что эвтаназия – это синоним сострадания…
— Не знаю, Янка. Не уверен. Иди, я, так и быть, покараулю твой кофе…

Мы птицы. Мы белые птицы. Мы странные белые птицы. Мы птицы густого леса. Мы птицы бескрайней степи. Мы птицы дворов бетонных. Мы прячем крыльями солнце. Мы странные белые птицы. Мы выкликаем ветер. Мы в травах поем о снеге. В пустыне мы славим море. Мы птицы. Мы странные птицы. Молчим мы о самом главном. Нам клювы залили воском сердито жужжащие пчелы. И скорбь наша выше крыши густой проросла травою. Мы странные белые птицы. Нам не по пути с тобою. Уйди. Развяжи нам крылья. И нас не зови опять. Мы странные белые птицы. И мы прилетели сюда умирать.

— Тётя Дзинтра, а подоконники тоже мыть?
— Да, деточка. Вот тем раствором, из синего ведра. Все-все надо протереть, подождать, пока высохнет, и снова протереть. Да ты перчатки возьми, что ж ты руками-то, там же хлорка…
— Ага. Тётя Дзинтра, а матрас?
— И матрас. Он же – видишь? – клеенчатый. И полочки все в шкафу не забудь, и тумбочку изнутри.
— Ой!
— Что случилось, деточка?
— Показалось… Тётя Дзинтра, а вы не боитесь?
— Кого, лапушка?
— Ну не знаю… тут же только пару часов как человек умер. Ну там… духа, призрака… Ведь что-то же, наверное, остается, когда человек умирает.
— Ох, деточка, какие твои годы… Мертвых, лапушка, не нужно бояться. Только живых.

Мы странные белые птицы. Мы прилетели сюда умирать. Мы будем жить вечно.
kroharat: (птица)

Uploaded with ImageShack.us


10316092895_49875bc50d_o

Ко Дню Сказок и Картинок 5 в Заповеднике Сказок
Картинка №25

В апреле, когда небо становится совсем высоким и прозрачным, вода в ручьях голубеет, а птичьи трели серебристыми каплями стекают с хрупких, тонконогих древесных стволов, Триша затевает большую весеннюю стирку. Лео в эти дни, став возмущенно-пятнистым, прячется на чердаке или в развилке старой, кряжистой груши – он не одобряет такое количество воды и мыльной пены. А Триша, надев свое лучшее алое платье, распахивает все комоды и сундуки, развязывает все котомки и тюки, распускает все косы и узелки; танцует по двору с тазами и охапками мокрого, пахнущего свежескошенной травой и медом белья. И поет.
Триша натягивает бельевые веревки туго – и ласковый весенний ветер, принимая их за струны, выщипывает тихонько напевные, нежные колыбельные. Триша натягивает бельевые веревки высоко – и Матушка Весенних Ливней с благодарностью кивает ей, развешивая на самых верхних белоснежные овчинки облаков. Триша натягивает бельевые веревки густо – и каждый житель городка под холмом, и деревни у дальней реки, и всего подлунного и поднебесного мира может, отмыв в тазу или в ледяной проточной воде свою мечту, повесить ее трепетать и сушиться на ветру. Триша не против. Трише это в радость.
Триша шествует, словно королева, отдавая ветру простыни длинных историй, сорочки домашнего уюта и полосатые чулки волшебных снов и славных медовых сказок. Прищепки ей смастерил когда-то сам Старый Мастер, и потому Триша знает – не останется на белоснежных, умытых солнцем и небом кусочках ткани ни пятен, ни прорех, ни разошедшихся швов. Такими прищепками, помнится, Небесный Отец по надобности дырки в Мироздании закрывал, а у Триши всего-то три с половиной таза отмытых слов, мечтаний и смыслов.
Закончив хлопоты, Триша залазит к Лео на старую грушу. Тот, став уютно-рыжим, тут же примащивается Трише под бок и заводит свою вечернюю песенку-мурлыку. Словно домашний кот, право слово. И так сидят они вдвоем до самого заката, пока не утихнут последние, чуть заметные дуновения пряного западного ветра и не проклюнутся на небосводе медвяные звездочки-хохотушки. А потом Триша спрыгивает с дерева, отряхивает со ставшего кобальтовым платья кусочки коры, и идет сматывать опустевшие веревки. И в доме у Триши, и в городке под холмом, и во всем подлунном и поднебесном мире делается на какое-то время просто и пусто, совсем как летают птицы. Ненадолго. До следующей весны.
kroharat: (птица)
9074816189_64c9ba7dd0_b

Как-то солнечным апрельским полднем Хомяк сидел на пороге Дома-На-Болоте и гадал.
«Любит – не любит – плюнет – поцелует – к сердцу прижмет – к черту пошлёт… Любит – не любит…» — бормотал Хомяк себе под нос, обрывая лепестки на огромной, махровой ромашке.
Рыжый Котёнок, ловивший тут же, на крыльце, солнечных зайцев – лениво, одной лапой – на минутку оторвался от своего интересного занятия, и спросил, хитро прищурив глаз:
— Хомка, ты на кого гадаешь? На дракона? А то его давненько не было видно…
Хомка, бросив бормотать, только махнул на котёнка лапой.
— Зачем мне на него гадать?! Подумаешь, давно в шкафу не появлялся… Это не важно. Я и так знаю, что мой дракон меня любит. Так что на него и гадать не нужно. А вот насчет Него я не так уверен…
— Насчёт кого?
— Насчёт Мироздания, разумеется. Не мешай, Рыжий!
И он принялся отрывать лепестки дальше, деловито бубня:
—Любит… не любит… плюнет… поцелует… к сердцу прижмет… к чёрту пошлет… любит… Ой!
— Что случилось, Хомка?! — потревоженный Хомкиным вскриком, Котёнок на всякий случай вздыбил шерсть и воинственно распушил хвост.
— Смотри! — Хомяк сунул Котенку под нос мясистый стебель бывшей ромашки. К ярко-желтой, махровой серединке цветка остался прикреплен всего один лепесток. И на нем сидела красивая, блестящая на солнце божья коровка. Рыжая, с четырьмя черными точками на спинке.
— Как думаешь, Котенок, лепесток с божьей коровкой считается? — шёпотом спросил Хомка.
— Не знаю… — так же, шёпотом, ответил Котенок.
Хомка вздохнул.
— Понимаешь, если с коровкой не считается, то получилось, что Мироздание меня любит. А если считается – то выходит, что не любит… А мне что-то не хочется жить там, где меня не любят – как-то это страшновато…
Котёнок озадаченно почесал в затылке.
— Нуууууу, Хомка, я правда не знаю… А можно это как-то еще проверить? Давай, например, подождём до вечера и посмотрим, что за сегодняшний день с нами произойдет. Если случиться что-нибудь хорошее или радостное, значит, Мироздание тебя точно любит. А если случиться что-то плохое, то…
— То значит, оно меня не любит! — мрачно буркнул Хомка и еще раз вздохнул. — Мдаааа….
— Котёнок! Хомка! Вы идёте??!! — у дальнего края тропинки, ведущей от опушки к Дому-На-Болоте, вдруг обнаружился прыгающий и размахивающий лапами Барсук. — Быстрее, там уже все начинается!!!
— Хомка!!! Гонки на воздушных змеях!!! Как же мы забыли??!! — и Хомяк с Котёнком во всю прыть понеслись по тропинке за Барсуком. На большой лесной поляне начинались весёлые игрища Весеннего Равноденствия.
А уже поздно вечером, нагулявшийся и приятно тяжелый от любимых плюшек Хомка, угнездившись среди одеял и подушек, вдруг вспомнил о своем гадании. И задумался – так каким же был сегодняшний день? Их любимая команда проиграла гонки на воздушных змеях. Белки раздобыли мешочек любимых Хомкой орехов пекан и щедро отсыпали ему полную пригоршню. Барсук курил трубку, и Хома все время чихал. У котёнка обгорел на ярком весеннем солнце нос – но зато он выиграл целую банку брусничного джема в состязании на самые невероятные зимние завирушки. Потом вдруг, откуда не возьмись, объявился давно запропавший дракон – и Хомка с радостными воплями висел у него на шее. Зато потом дракон сожрал все мороженое и леденцы с коноплёй. А потом были посиделки у большого весеннего костра, и Старый Петри рассказывал новые сказки.
Потом пошёл дождь. Еще холодный, но уже по-настоящему весенний. А больше ничего плохого не случилось.
«Наверное, все-таки любит…» — тихонько пробормотал себе под нос засыпающий Хомка. И успокоено засопел, спеша навстречу своим весенним снам.


Будем считать, что это сказка на тему "День Теплого Чуда" для Большого Сказочного Винегрета в Заповеднике Сказок.
kroharat: (замарашка)
Заповедник Сказок_zps2afeb9c2
К проекту "День Бабы Яги"


Моей школьной учительнице физики
с огромной любовью и уважением.
У Марины Петровны всегда было
отменное чувство юмора… :)
Сказка ироничная, местами неприличная – про девочку Женю, собаку Пеню, учительницу физики, котов по кличке Мызики, избушку Бабы Яги и отменные пироги. Кому по нраву – налетай, да автора хвалить не забывай!!! :)))

Давным-давно, на опушке темного и дремучего леса жила была Баба-Яга-Костяная-Нога… Испугались, да? Не бойтесь, на самом деле эта сказка начинается совсем не так. Итак…
Жила-была на свете девочка Женя с рыжими косичками. Она жила в большом пятиэтажном доме с мамой и папой, с бабушкой Светой и кучей соседей. Девочка Женя была уже совсем большая – ей было целых пять лет. Даже с половинкой. А еще девочка Женя была очень умная и рассудительная девочка – и потому, разумеется, совершенно не верила в сказки. Бабушка иногда читала ей на ночь волшебные истории про говорящих зверюшек, магические предметы и приключения младших отпрысков королевских династий – но Женя в свои пять лет уже твердо знала, что книжные истории зачастую совершенно не соответствуют реальности. И сказкам предпочитала детскую энциклопедию по ядерной физике с большими, красочными картинками.
Так вот, как-то раз, на исходе лета, мама с папой отправили девочку Женю с бабушкой в деревню. Не в ссылку, нет. Просто они затеяли ремонт – а маленьким девочкам и пожилым женщинам, как известно, очень вредно дышать испарениями краски и бетонной пылью. Так что Женя с бабушкой Светой сели на электричку – и через полтора часа сошли на маленькой станции. Станция называлась «Опятки» и состояла из деревянного домика со скрипучими ставнями, старого телефонного аппарата в покосившейся будочке и узкой тропинки, уходящей в густой подлесок на опушке и почти сразу теряющейся среди деревьев. На тропинке сидела большая лохматая собака непонятного цвета и лениво чесала задней лапой за ухом. Увидев Женю с бабушкой, собака тявкнула и приветливо завиляла хвостом. Женя, хоть и была рассудительной девочкой, взвизгнула от восторга и тут же бросилась обнимать и тискать животное – она любила собак. Бабушка охнула от испуга – но собака оказалась совершенно безобидной. Она позволила Жене потрепать свои длинные уши, почесать загривок и даже легонько дернуть за хвост. А потом поднялась и неторопливо потрусила в сторону леса, постоянно оглядываясь на девочку – пойдешь, мол? Разумеется, Женя за собакой пошла. Еще и бабушку с собой потащила.
Прогулка по лесу оказалась недолгой. Да и лесом это назвать было сложно – так себе, то ли рощица, то ли перелесок. Женя вовсю наслаждалась маленьким приключением, прыгала на одной ножке и надоедала бабушке глупыми вопросами. Весело гомонили птицы, перелетая с ветки на ветку. Солнечные лучи путались в древесных кронах и яркими пятнами ложились на едва заметную тропинку, по которой бодро трусила псина неясной окраски. Иногда казалось, что она рыжая, иногда – что серая в пятнышках, иногда – что черная с рыжими подпалинами. «Какая замечательная разноцветная собака»­­, ­— подумалось Жене. «Наверное, у шерсти этого животного переменный коэффициент преломления», — подумала бабушка Света. До пенсии она была учительницей физики.
Вскоре прогулка неожиданно закончилась – вслед за разноцветной собакой Женя с бабушкой вышли на опушку. Тут зверюга приветливо тявкнула, и словно растворилась в воздухе. А Женя с бабушкой, разинув рты, остались там, куда привела их собака – глядеть на избушку, притулившуюся на самой окраине леса. У избушки была огромная куриная лапа вместо фундамента.
— Бабушка! — Женя требовательно потеребила старушку за рукав. — Бабушка, разве избушки на курьих ножках бывают на самом деле??!!
— Видишь ли, дитя мое… — бабушка нервным жестом поправила очки. — До сих пор я была уверена, что избушек на куриных ногах не существует. Впрочем,— тут бабушкин голос обрел былую уверенность,— скорее всего, это какой-то фолклёрный музей, или туристический экспонат, или…
Что именно «или» договорить она не успела, так как избушка с громким протяжным скрипом принялась топтаться на куриной лапе, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Женя взвизгнула и спряталась за бабушку. Бабушка побледнела.
Совершив оборот на 180 градусов, избушка грузно осела, подмяв под себя внушительных размеров чертополох. Изнутри избушки доносилась какая-то возня, скрипы и вздохи, как будто там ворочался кто-то большой и очень недовольный.
— Судя по скрипу, сервопривод ножных механизмов давно не смазывался, — взяв себя в руки, прокомментировала действо бабушка. Внутри избушки что-то крякнуло – и на пороге избушки появилась скрюченная старуха в рваных лохмотьях.
— Баба Яга…— тихонько ойкнула Женя.
— Ты пошто мою избушку обижаешь, старушенция? — спросила хозяйка избушки сварливым голосом. И, поведя длинным крючковатым носом, продолжила: — Фу-фу, русским духом пахнет! Кого это мне тут Пеня на обед привела?! Костлявую бабку да несмышленыша на один зуб…
Бабушка Света просто задохнулась от возмущения. Женя, зная бабушкин тяжелый нрав, тихонько хихикнула и приготовилась слушать. Она любила, когда бабушка ругала и отчитывала кого-то другого. Не все же ей страдать.
— Во-первых, уважаемая,— ледяным голосом процедила Женина бабушка,— я вам никакая не старушенция. Я активная, привлекательная женщина преклонного возраста, так что попрошу обращаться ко мне, как подобает, по имени-отчеству. А во-вторых, на себя посмотри, карга старая! Не умыта, не одета, не причесана, грязь под ногтями! Готовить такими руками обед – полная антисанитария! К тому же, в твоем возрасте есть мясо вредно. От него запоры бывают! — бабушка Света мстительно прищурилась и сложила руки на груди.
— Чегооооо??! Да я тебя… — с неожиданной резвостью Баба Яга спрыгнула на траву и засеменила в сторону Жени и ее бабушки. Вместо нее на порог вальяжной походкой вышли два совершенно идентичных кота – серых в полосочку.
— Таааак, ты еще и клонированием балуешься? — бабушка Света, незаметным движением передвинув Женю себе за спину, заняла боевую позицию «руки-в-боки». — Еще небось и ступа с антигравом имеется, и печь с преобразователем пятого измерения, и нанопередатчик для вызова трехголовой мутантной рептилии. Только вот сервоприводы у избушки кто смазывать будет, а? Я тебя, между прочим,  спрашиваю, Геворкян!
Баба Яга, уже почти дотянувшаяся до Жени своей костлявой рукой, вдруг запнулась и отчаянно покраснела.
«Малиновый цвет лица Бабам Йогам явно идет», — хихикнув, подумала Женя. Будучи всего лишь пятилетней девочкой, она иногда думала с грамматическими ошибками.
— Ты что же думал, Вовочка, я тебя не узнаю в этих лохмотьях?! Эх, Геворкян-Геворкян, а ведь ты подавал такие надежды… Тебя же еще в прошлом году в ЦЕРН приглашали работать!
—Ну, Светлан Петровна, ну в ЦЕРНе скучища же… — старуха в  лохмотьях с покаянным видом уселась на пороге избушки. Коты тут же вспрыгнули ей на колени и принялись с довольным видом топтаться, умащивая место. — Ни «Сапера» погонять, ни о девушках потрепаться – все прям помешанные на работе. Одни элементарные частицы да адронный коллайдер на уме. Протоколы, совещания, техника безопасности… Разве это жизнь? — старуха тяжело вздохнула и стянула с головы патлатый парик.
— Ну а здесь разве лучше, Вовочка? — бабушка Света, присев рядом с псевдо-Ягой, заглянула своему бывшему ученику в глаза. Он в ответ улыбнулся смущенной мальчишеской улыбкой, даром, что под париком обнаружилась лысина, по крайней мере, сорокалетней наружности.
— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, Светлан Петровна! Тут весело, нас же тут целая команда энтузиастов! Хотим детский заповедный городок открыть, чтобы все, как в русских сказках – печь самоходная, кот-баюн, Змей Горыныч, Баба Яга, изба на курьих ножках… Я тут уже второй месяц живу, экспериментальные технологии на себе испытываю. Линочка на соседнем болоте с ящером воюет, у него мутация не так пошла, головы в самых неподходящих местах повылазили. А Серега ковер-самолет настраивает, у него блок навигации постоянно барахлит. А у меня вот сервоприводы скрипят, смазывай – не смазывай…
— Так! — бабушка решительно закатала рукава. — Ну-ка, пошли, посмотрим на твои сервоприводы, Вовочка…
В общем, Женя с бабушкой так и прожили до конца лета в избушке с куриной лапой. Женя подружилась с почти говорящими котами, собакой Пеней и смешной белкой, разбрасывающей по лесу орехи с синтетическими изумрудами. А бабушка помогла Геворкяну настроить сервоприводы, починить антиграв и отладить печь с продукто-доставкой – так что та стала выдавать отличные пироги трех видов, с капустой, яблоками и шпеком.
Но маме с папой Женя ничего не рассказала. Потому что ведь всем известно, что Бабы Яги и избушки на курьих ножках не бывает.
kroharat: (книги)
DA6-mdl-b-kro_zps26296def

Ко "Дню антикварных штучек" в Заповеднике - видимо, уже вне конкурса, ибо с большим опозданием. Но пусть все равно будет. :)


В шкафу терпко и щекотно пахло геранью. Данька знал, откуда брался запах – бабушка в борьбе с молью раскладывала на полках остро пахнущие веточки с бархатными листьями. Веточки со временем засыхали, и от неосторожного прикосновения превращались в кучки невесомого зеленого пепла. Бабушка, ворча, сменяла их на новые, и запах герани прочно обосновался в недрах огромного платяного шкафа. Шкапа, как называла его бабушка.

Шкаф Даньку завораживал. Огромный, с тремя широкими скрипучими дверцами, он таил в себе неисчислимое количество секретов и тайн. Там висела на плечиках и вешалках старая военная форма, длинные бальные платья и коротенькие курточки с полосатым матросским воротником – и Данька все пытался представить, кто и когда надевал эти одежды. Там на полках лежали стопочки аккуратно отглаженных носовых платков, маек, вязаных кофточек – каждая вещичка с маленькой, тщательно вышитой монограммой в уголке. Переплетенные А и П с завитушками. Данька ни разу не видел, чтобы кто-то носил эти вещи с монограммой. А на дне шкафа громоздились старые обувные коробки, перевязанные поблекшей от времени шелковой тесьмой. В этих-то коробках и скрывались самые главные сокровища. В них можно было найти что угодно – пожелтевшие от времени газетные вырезки, сухие цветы, конверты с причудливыми марками, старинные открытки с пухлыми младенцами, ангелами и заснеженными городками. Обрывки писем с расплывшимися кое-где чернилами, книги без обложек и в заляпанных чем-то обложках, дурацкие бесполезные сувениры вроде открывалки для лимонадных бутылок в виде Мики-Мауса. В некоторых коробках попадались старые, часто поломанные игрушки – и Даньке нравилось вертеть их в руках, представляя, как бегали когда-то по рельсам эти маленькие паровозики и качали головами упрямые неваляшки.

Сегодня целью Данькиных раскопок были рыболовные снасти. Он смутно припоминал, что две недели назад в одной из коробок ему попадался спичечный коробок с мормышками, пакетик с приманками и поплавками и мотки тонкой лески. Данька собирался с ребятами на пруд, с ночевкой. Бабушка, выдавшая разрешение на эту авантюру неохотно, сразу предупредила, что денег на спиннинг или даже простую удочку не даст – не потому, что жалко, а в воспитательных целях. Данька с такой постановкой вопроса не то, чтобы согласился – но и возражать особо не стал. Пожал плечами и полез в шкаф. Отпустила – и на том спасибо.

Нужная коробка все никак не находилась. Иногда шкаф бывал удивительно упрямым – и Данька знал, что раздражаться и злиться не имеет смысла. Все равно нужная вещь не найдется до тех пор, пока шкаф не покажет то, что задумал. Так что Данька терпеливо открывал коробку за коробкой и задумчиво перебирал содержимое. Ракушки с поломанными краями, камушки и какие-то пахучие ломкие ветки. Пожелтевшая от времени расплывчатая фотокарточка – тоненькая девушка с солнечным зонтиком на фоне волн. Картонка билета и огрызок карандаша. Томик стихов Есенина. Записная книжка в бардовой бархатной обложке.

«…а еще сударыня моя  Алевтина изрядно строптива и своенравна – норовом, похоже,  в батюшку своего, покойного Тимофея Степановича. Матушка моя пребывает по сю пору в расстроенных чувствах, но я остаюсь верен слову – нет мне милее ведьмы этой деревенской по обе стороны холодного северного моря…»

— Данька! Тебя ждет во дворе Макс, нетерпеливо роя копытом землю… — бабушка вошла, как всегда, неслышно.

Данька хрюкнул, представив своего дружка в копытах и конской сбруе, и принялся торопливо выбираться из шкафа. Записная книжка, соскользнув с колен, упала на вытертый паркет с неестественно громким стуком, словно весу в ней было полпуда. Бабушка охнула.

— Баб, а кто такая Алевтина? Ты чего, бабушка?

— Алевтиной звали мою прабабку. А вот где ты нашел Пустой Дневник, хотела бы я знать?! Вечно ты умудряешься вляпаться во всякие неприятности, Даниил…

Данька обиженно надулся. Разве же он виноват, что шкаф подсунул ему эту записную книжку?!

— И никакой он не пустой, там про Алевтину написано… И вообще, я не виноват, он сам.

— Сам-сам…— бабушка нагнулась, чтобы поднять записную книжку. — Я же говорю, пустой…

Перед Данькой замелькали пустые, пожелтевшие от времени страницы. Мальчишка недоверчиво покачал головой.

— Но я же только что читал… Там было про Алевтину, и про ведьму… Мелким таким, убористым почерком. С завитушками.

— Угу, — бабушка спрятала дневник в карман кухонного фартука и пристально глянула на внука.— Ты гулять-то пойдешь, или мне отослать Макса прочь?

Данька возмущенно фыркнул, и козликом ускакал во двор. Ну бабушка, придумает тоже – отослать прочь! Сегодня же на холме у крепостной стены будут змеев запускать, и Макс с Данькой пропускать это зрелище были решительно не намерены…

Даниил вздохнул и задумчиво повертел в руках старый снимок – он стоит на холме, прикрывая глаза от солнца, босиком и в полосатой майке, рядом ухмыляется Макс с голым пузом, в кедах на босу ногу, а за спиной у них полощутся на ветру хвостатые змеи. Надо же, столько лет прошло, а все помнится… Нет уже давно бабушки, и шкафа того нет, а вот пожалуйста – стоит лишь глянуть на фото, и вспомнился запах герани, и гладкий шелк тесьмы, и шершавый картон коробок, пахнущих канцелярским клеем. И Пустой Дневник. Даниил опустил руку в карман и нащупал вытертый местами бархатный переплет. Вытянул, не глядя, и раскрыл наугад:

«… феномен функционирования зеркальных нейронов еще объяснен до конца, но есть основания предполагать…»

Не то.

«… буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…»

Не то.

«... осенний дождь стучал в окно. Капли его медленно ползли по стеклу – и столь же медленно…»

Не то. Не то. Не то! Эх, ну как же я не спросил тогда у бабушки, почему Пустой Дневник не всегда пустой. Кто в нем пишет?! Зачем?! О чем?! А теперь уже не спросишь, и не узнаешь. И остается только листать пожелтевшие от времени страницы наугад…

«…Господи, я прошу не о чудесах и не о миражах, а о силе каждого дня. Научи меня искусству маленьких шагов…»

kroharat: (улитка)

К проекту №75 - День Музыкальных Сказок. Трек номер 6.
DMS2_mdl_s_kro Заповедник Сказок

У одного народа говорят так: с каждым ударом человеческого сердца рождается мир. С каждым ударом человеческого сердца умирает мир. Некоторым мирам отпущено лишь несколько минут, некоторым – несколько столетий. И лишь один Мир существует вечно…

Памяти моего друга Макса и его Одуванчикового Цыпленка. С любовью.

— Эни-бени-раба, квинтус-пинтус-жаба!! Догоняй, Серенький!
Вот несется по двору неугомонная Женька. Ее заливистый смех яркими солнечными бликами отражается в окнах унылого серого дома, теплыми брызгами взлетает из потревоженных луж, мягким тополиным пухом ласково ложится на ладошку. Я люблю Женьку. Никогда еще мне не встречался более солнечный и жизнерадостный человечек. И мне даже кажется порой, что вся она слеплена из прозрачного янтарного света с яркими оранжевыми крапинками. Теплая, милая, бесконечно ласковая Женька.
За ней вдогонку, ловко управляясь со скрипучим инвалидным креслом, «бежит» Сережка. Коренастый и твердолобый, как молодой телёнок, он бывает иногда таким доверчивым и беззащитно-нежным, что у меня перехватывает дыхание и хочется зареветь белугой. Но я не реву, разумеется. Нам тут реветь не положено. Только кладу ладонь на его макушку и тихонько перебираю упрямые русые вихры. А он сопит довольно, и толкает лобешником под локоть, ну точно телёнок…
— Женька! Женька, ну постой же! Жень!
Разумеется, она опять забыла. Протиснулась в узкий закуток между парником и котельной – Сережкино кресло туда не влезает. И теперь он отчаянно, сердито и почти безнадежно зовет ее с края щербатой асфальтовой дорожки.
— Я так не играю, Женька!
— Прости, Серенький… — она ласковым растрепанным котенком трется о его плечо. — Я хотела только посмотреть, научились ли они уже летать…
— Кто?
— Ну как кто?! Я же рассказывала тебе! Солнечные цыплята…
Я не знаю, откуда возникла в ней эта странная фантазия. Женька почему-то уверена, что у котельной под большим лопухом живет целый выводок каких-то солнечных цыплят. И до конца октября они обязательно должны научиться летать.
Разумеется, тропинку между парником и котельной проверяли и осматривали несколько раз. По санитарной инструкции на территории интерната не разрешено иметь  домашних птиц и животных. И даже на дряхлого сторожевого пса, мирно досыпающего свой век в дощатой будке у ворот, пришлось выправлять особую лицензию. А тут – целый цыплячий выводок… Да только никаких цыплят там нет. Растет лопух, ползают муравьи, залетают иногда невзрачные бабочки-капустницы. По небу над ними медленно плывут облака. Ветер шелестит травой и приносит иногда запахи подсыхающего сена и скорой осени. И никаких цыплят.
Но Женька – упорный человечек. И когда она стоит прямо перед тобой, слегка наклонив голову набок и глядя прямо в душу огромными карими глазами, не верить ей невозможно. Вот и Сережка ей верит.
— Ну и как? Летают?
— Еще нет, — Женька садится прямо на пыльную дорожку, смешно поджимая под себя левую ногу. — Но они уже научились расправлять крылья и совсем правильно гоготать.
— Жень… разве цыплята гогочут? Гогочут гуси… ну и еще некоторые водоплавающие птицы.
— Серенький, ну какая разница? Ну, пусть не гогочут, а лапочут… или стрекочут… Главное, чтобы они делали это правильно, понимаешь? Иначе как же они будут заговаривать ветер?
— А зачем им заговаривать ветер?
— Вот же глупый! Они заговорят ветер, чтобы он унес их в волшебную страну, где вечные зеленые луга, теплые ночи и росистые утра. Где пасутся на горных пастбищах смешные радужные овечки, а коровы дают сладкое молоко…
Женька вдруг вскакивает и начинает танцевать на дорожке, смешно размахивая руками – наверное, показывает, как понесет цыплят заговоренный ветер. Ну, вот откуда это в ней? Так и хочется иногда подойти и задрать на спине старую выцветшую майку, чтобы понять – ну где же у нее солнечные батарейки?
В том, что батарейки солнечные, сомнений у меня нет. Вчера вот, например, целый день шел дождь – и Женька весь день сонной мухой сидела у меня на коленях, вяло теребя завязки любимой шерстяной кофты в катышках. Сережка пытался развлечь ее – но ни шахматы, ни нарды, ни любимый японский мультик про странных мохнатых зверюшек не способны растормошить Женьку, когда пасмурно и сыро. Вот и цыплята у нее солнечные. Я иногда с содроганием сердца думаю, что же с ней станет, когда придет зима?! Сережка успокаивает меня – говорит, что прошлой зимой они славно играли в снежки и даже слепили снежную бабу. Но мне почему-то сложно ему поверить…
— Жень, а почему цыплята обязательно должны полететь до конца октября? Чтобы успеть в теплые страны до холодов?
Женька задумчиво теребит нижнюю губу и смотрит как-то настороженно, исподлобья.
— Не совсем… понимаешь… цыплята – они же маленькие. Много не унесут. Поэтому с ними может отправиться только тот, кому еще не исполнилось десяти. А мне 31 октября как раз будет десять.
— Ты что же, собираешься нас оставить? И Сережку, и Таксу-Ваксу, и Воробейчика, и меня…
Женька смотрит на меня какими-то удивительно взрослыми глазами и  молчит. Потом из-за большого облака вдруг проглядывает спрятавшееся ненадолго солнце – и Женька неугомонной стрекозой опять уносится вглубь двора. И снова разносится вокруг ее звонкий голосок:
— Эни-бени-раба, квинтус-пинтус-жаба!! Догоняй, Серенький!
Ах, Женька-Женька… Надеюсь, твои солнечные цыплята успеют встать на крыло.

kroharat: (кофе)
Вот что-то непонятное написалось ко Дню Ошибок и Недоразумений в Заповеднике. Одно сплошное недоразумение, вобщем... Так что тапочками не кидайтесь! )))

DON_mdl_bro-kro_ Заповедник Сказок

— Ты мне снова снишься, да? Это хорошо… Я так ждала этих снов,— Яна, осторожно ступая по песку босыми ступнями, пошла туда, где виднелся на фоне звездного неба его силуэт.— Дэн…
Дэн подошел совсем близко и осторожно коснулся кончиками пальцев непослушной прядки у её левого уха.
— Конечно, я тебе снюсь. Иди сюда, малыш, я покажу тебе кое-что интересное.
Она пошла за ним, без страха остановилась на самой кромке высоченной скалы. Под ногами клубился туман. Над головой раскинула крылья зыбкая августовская ночь.
— Что это?
— Это Млечный Путь. Помнишь, я рассказывал тебе историю о том, как небесный пастух случайно пролил молоко?
— Эээээ, Дэн, это же сказка для маленьких, — Яна улыбается, и на щеках ее появляются милые ямочки. — Млечный Путь – это галактика, огромное скопление звезд. Ну, по крайней мере, так считает Гугл. И где-то в этом скоплении притулилось наше маленькое солнышко… Я думала, в этих широтах Млечный Путь не виден.
— Believe what you must, но ничто не мешает Млечному Пути, будучи галактикой, быть одновременно брызгами случайно пролитого молока…
— Эх, Дэн, душа моя, такая философия может завести слишком далеко. Так ты скажешь, что ничто не мешает нашей встрече, будучи сном, быть одновременно реальностью… Но я-то знаю, что это неправда.
— Believe what you must, малыш… Но ты ведь не откажешься от прогулки? Даже зная, что это сон?
— Разумеется, не откажусь! — Яна схватила Дэна за руку и весело рассмеялась. — А куда мы пойдем?
— Мы пойдем в гости. Навестим мою давнюю знакомую…
— Твою бывшую подружку? А как ее зовут? — в голосе Яны помимо ее воли чуть дрогнули ревнивые нотки. Дэн рассмеялся и обнял ее за плечи.
— Мою подружку зовут осень. Пошли, я вас познакомлю…

Все дорожки в парке заляпаны яркими рыжими пятнами сбежавших с деревьев листьев. Они задорно перешуршиваются и перелетают с места на место, легонько толкаемые в спину заботливым ветром. Ветру хочется, должно быть, чтобы они взлетели высоко-высоко, расправили крылья и полетели куда-то в пронзительную синюю даль. Но листья шепчут друг другу: «I don't think so!» и собираются в пышные, полные терпкого осеннего неба кучи. И, Боже мой, как же здорово нырять в эти кучи! Прав был английский классик, без огромных пестрых куч сухих листьев этот мир был бы слишком несовершенен.

Столики уличных кафе словно съежились от зябкого, зыбкого воздуха сентябрьского утра. Выгибают клетчатые спинки пушистые пледы, и чуть пофыркивают сонные инфракрасные лампы. «Чашечку эспрессо для меня и большую кружку латте для этой прекрасной леди», — говоришь ты, и колокольчик над дверью важно кивает, позвякивая. А воробей, дерзкий наглец в ярком малиновом берете, чирикает со спинки пустого стула, возмущенно топорща хвост – требует непременно добавить к заказу парочку свежих круассанов. Потому что от круассанов, как известно, бывают крошки, а что может быть лучше свежих крошек ранним сентябрьским утром, на самой кромке лета?

В дюнах над морем сердито гудят ветряки. Чайки с протяжными криками носятся у самой кромки воды, а смешной спаниель несется во всю прыть в полосе прибоя – и длинные уши его развеваются на ветру, и ветер дует навстречу, и он свободен и счастлив. «Ах, как жаль, что я не спаниель»,— думаю я, покрепче прижимаясь к тебе. «Если бы я была собакой, были бы долгие прогулки в полях и перелесках, теплый коврик у камина и ласковые руки на загривке. Можно было бы вилять хвостом от избытка чувств, громко лаять на надоедливых галок, таскать в зубах любимую игрушку и смотреть на тебя преданными глазами. Жизнь была бы простой и понятной, и единственной мукой было бы ждать долгими осенними вечерами, когда ты возвратишься домой. Ах, как жаль, что я не собака…»,— думаю я. Ты кладешь мне на макушку тяжелую горячую ладонь. Смотришь с улыбкой сверху вниз – и я тут же начинаю вилять хвостом. Ну и что, что я и не собака…

Высоко в небе над Старым городом пестрыми глыбами висят огромные воздушные шары. Сначала кажется, что это сон. Но это, разумеется, не сон, и все отчетливее становится гул от работающих газовых горелок, скрип канатов и громкие крики перевозчиков. Мечтала ли я когда-нибудь покататься на воздушном шаре? Разумеется, нет. Не знаю, почему «разумеется». Наверное, воздушные шары – это история вовсе не из моей сказки. В моих сказках всегда было много ветра, песка и морской соли, много воды и много крыльев – и совсем мало техники. Наверное, это от того, что я всегда одна, тут  ты прав. Сложно представить счастье от полета на воздушном шаре в гордом одиночестве. 

Посреди мощеной булыжниками небольшой площади важно разлеглась большая, бликующая на солнце лужа, загостившаяся подружка вчерашнего ливня. Брезгливая полосатая кошка старательно обходит лужу стороной, а несмышленый человеческий детеныш в ярко-красных резиновых сапожках упорно топает к самому центру. Топ-топ-топ – кучи брызг и задорный смех.И вот скачут  по площади солнечные зайцы, и улыбаются прохожие, и согласно кивает ангел, примостившийся у трубы на скате черепичной крыши. И наше маленькое солнышко, притулившееся где-то на окраине Млечного Пути, тоже улыбается и кивает. Хорошее время. Осень.

— Ты приснишься мне снова? Пожалуйста, Дэн, приснись мне снова…
—Я постараюсь, малыш. Это трудно, ты знаешь, сниться тем, кто не верит, что когда-то растяпа-пастух пролил через все небо молоко...


Кстати, еще про Дэна и Яну есть здесь

kroharat: (улитка)
   DRK_g_kro Заповедник Сказок

cubes1

Слова из кубиков - тросточка, ключ, счеты, лампочка, огонь, ладошка, радуга, маски, мир. И вот что за сказка у меня получилась...

В одном старинном пряничном городке жила-была одна старушка. Жила она в небольшом домике в самом центре города – домике с черепичной крышей, маленькими витражными окошками и большой трубой, у которой любили греться по ночам уличные коты и кошки. Старушку звали Ивлинка. И лавка в первом этаже ее домика тоже называлась «Лакомства от Ивлинки». Старушка была там хозяйкой и частенько сама стояла за прилавком.

Была бабушка Ивлинка невысокой, с худыми руками, похожими на птичьи лапки, с живыми черными глазами и чуть хитроватой улыбкой. Ходила бабушка Ивлинка с тросточкой, и веселый, задорный перестук этой тросточки узнавала ребятня на несколько кварталов вокруг – ибо не бывало такого, чтобы Ивлинка отправилась на прогулку без пары сюрпризов в карманах для своих юных друзей. Но последнее время бабушка Ивлинка выходила из дома редко. Зато частенько сидела в лавке, поджидая покупателей.
Вы, наверное, думаете, что в лавке Ивлинка торговала зефиром, сладкими конфетами из марципана и леденцами на палочках? Ничего подобного! Хотя я не виню вас, многие попадались на удочку хитрой вывески. «Лакомства от Ивлинки», как же… Бабушка Ивлинка торговала в своей лавке всякой чепухой.  Лавка старьевщика – так могли бы назвать ее лавку в другом городке другие люди… Но только вот в лавке попадались иногда и совершенно новые вещи, а по городу уже давно гулял слух о том, что любой предмет, купленный у бабушки Ивлинки, обладает волшебными свойствами, и всегда идет на пользу новому владельцу, если куплен он с доброй мыслью и теплым словом.
Говорили также, что на поясе у бабушки Ивлинки висит цепочка со старинным ключом. Ключ тот открывает скрипучую дверь потайной каморки – а в каморке той бабушка Ивлинка хранит по-настоящему волшебные и тайные вещи. И если посчастливится кому-то попасть в ту коморку… Что будет с таким счастливцем, каждый додумывал в меру своего воображения, но говорили о старом ключе и таинственной каморке всегда почтительным шепотом.
Впрочем, мне о той каморке неизвестно. Так что вернемся-ка лучше в лавку, тем более что уже почти стемнело. Сквозь витражное окошко видно, как бабушка Ивлинка склонилась над старинными деревянными счетами. «Стук-стук-стук» - поют костяшки. Бабушка Ивлинка подсчитывает выручку за день. Выручка невелика. С тяжелым вздохом убрав счеты в стол, Ивлинка шаркает на кухню – заварить чаю. Тик-тик-так – это поют ходики на стене. Ту-тук, туки-тук – это стучит по полу бабушкина тросточка. Скрипи-крипи-крип – поскрипывают половицы. Вдруг – дзззз-динь – свет в лавке погас.
— Ну надо же,  — вздыхает Ивлинка. — Снова лампочка перегорела, окаянная…
Шшшшш-пс – сердито зашуршала спичка. Кркли-кра-скррр – расправил огненные крылышки свечной фитилек. Радостно запрыгали по стенам и потолку лохматые тени – словной молодой пойнтер в предвкушении долгой прогулки.
— Ну что ты будешь делать… — вздыхает Ивлинка. — Придется растопить камин, от одной свечи-то не много проку…
Кряхтя и охая, бабушка наконец развела в камине огонь. Смолистые сосновые дровишки занялись охотно, и теперь похрустывали и покряхтывали, подставляя бока шустро снующим вокруг огненным саламандрам.
Бабушка Ивлинка со вздохом уселась в любимое кресло у камина – устала. Укутала ноги теплым пледом – лохматые тени тут же свернулись у ее ног уютными кошачьими клубками. Чуть прищелкнула пальцами эдак по-особому – и тут же на маленьком столике подле кресла возникла истекающая паром пузатая кружка горячего чаю. Ивлинка довольно кивнула. Хороший намечается вечер.
Тик-тик-так – поют ходики на стене. Трк-тр-крк – кряхтят в камине полешки. Фьюи-фью-тр-шр – снуют саламандры. Шшшш-шшш – шуршат под полом домовитые мыши. Тик-тук-тук.. Тук-тук? Похоже, кто-то стучится в окошко. Нежто гости ночные пожаловали?
Ивлинка торопливо цепляет на нос очки. А и правда гости – вон мелькнула в окне белым силуэтом чья-то ладошка. Ну что тут поделаешь, придется идти открывать.
Скрииии-криииу – неохотно скрипнула заспанная дверь. Эээ, а гость-то невелик. С ладошку размером, едва голубя оседлает… Хотя нет, погоди, не голубя. Вон, филин ночной в упряжи на соседней крыше сидит, кошек пугает.
— Бабушка Ивлинка, выручай. У нас радуга потерялассь!
Ай-яй-яй, вот непутевый народец. Ну что ты будешь делать…
— Ладно, Скрёвен-бренн-атта, заходи в дом, побудь гостем. На твое счастье, есть у меня радуга.
Тик-тик-так – поют ходики на стене. Ту-тук, туки-тук – стучит по полу бабушкина тросточка. Скрипи-крипи-крип – поскрипывают половицы. Дззз-бн – туго поворачивается старинный ключ в замке. Бам – громко хлопает дверь. Какая дверь? Неужто и правда есть у бабушки Ивлинки волшебная каморка?
— Ну вот, Скрёвен, держи свою радугу, — бабушка Ивлинка – когда успела вернуться? – протягивает ночному гостю мешочек из плотной холщевой ткани. — Там еще несколько пушистых облачков, и капли солнечного света – вам под горой, поди, все сгодится. Только уж в другой раз не теряйте свою радугу…
Едва выслушав треть благодарностей, бабушка Ивлинка решительно выставляет гостя за порог. Вот еще выдумал, ночь словами городить… Устала бабушка, хочет посидеть у огонька. Да и чай, поди, остыл совсем.
Тик-тик-так – поют ходики на стене. Трк-тр-крк – кряхтят в камине полешки. Фьюи-фью-тр-шр – снуют саламандры. Шшшш-шшш – шуршат под полом домовитые мыши. Шур-шур-шур… да сколько же мышей у бабушки в подполье для такого шума, шелеста, и шуршания? Аааа, то не мыши, то новый гость ночной по стене шоркает, тенью притворяется.
— Бабушшшшка, душшшшенька, сссспасссиии… Исссстончилсссся я, иссссохссся…
— Да все потому, друг мой, что уж больно ты незаметен… Как тебе не пропасть, ежели лица твоего никто разглядеть не может? А кому в глаза посмотреть нельзя, в том силы нет. Ладно, помогу горю твоему…
Тик-тик-так – поют ходики на стене. Ту-тук, туки-тук – стучит по полу бабушкина тросточка. Скрипи-крипи-крип – поскрипывают половицы. Дззз-бн – туго поворачивается старинный ключ в замке. Бам – громко хлопает дверь. А вот и бабушка Ивлинка, спешит назад, несет в руках масок цветных охапку.
— Вот, бери. Да не выбирай одну, все забирай. Велика ли радость – всю жизнь с одной миной на лице проходить… Ты их примеряй, да сам примеривайся. Как почувствуешь, что одна прирастать начинает – та, значит, твоя. Ты остальные отпусти тогда, они сами дорогу домой найдут. А та, которая прирастет, со временем меняться станет… Только уж смотри, не потеряй снова!
— Спассссибо, душшшенька, удружжжила…
— Ладно-ладно, иди. Да смотри, мышей моих не распугай, а то сыр попортится…
Беспокойная ночка выдалась у Ивлинки. Вот всегда так – только растопишь камин, гости тут как тут, словно мотыльки, на огонек собираются…
Тик-тик-так – поют ходики на стене. Трк-тр-крк – кряхтят в камине полешки. Фьюи-фью-тр-шр – снуют саламандры. Шшшш-шшш – шуршат под полом домовитые мыши.
— Бабушка… а можно и мне у огонька погреться, с ящерками поиграть?
Вот те на! Как же это? Пропустила нового гостя Ивлинка, не углядела. Ну-ка, подойди поближе, дитятко, дай нам на тебя поглядеть…
— Кто ты, кроха? Как попала в мою лавку?
— Я-то... Марта я. Гастона-пекаря дочка. Папка меня как-то раз приводил в твою лавку, бабушка, стеклянных птичек покупать к весеннему равноденствию, помнишь? Ты нам с братом еще улыбалась тогда. И птичек отдала совсем задёшево, всего за пару грошей… Уж мамка радовалась, Господу на тебя молилась.
— Ой, дитятко, да неужто мне всех вас, смертных, упомнить… Да ты проходи, садись поближе к теплу. И ящерок, значит, моих тебе видно?
— Ящерки уж больно разноцветные, бабушка. Нежто такие взаправду бывают? Словно звезды расписные, как у Боженьки в небесах. Я когда болеть-то стала, мамка мне много про небеса рассказала. И про Боженьку на небесном престоле, и про ангелов с крыльями…
— Ах вот оно что… А ты, дитятко, хочешь к Боженьке на небо?
— Да нежто меня возьмут к ангелам да девам небесным? Да и скучно там, поди… Мне бы вот стеклышек цветных, как твои ящерки… и чтоб малина была, и земляника… солнышко в лугах да лесах землю грело… птички пели, да стрекозы, да сверчки запечные… и чтоб мамка была…
—Нууу, деточка, не плачь, утри слезки. Пойдем-ка со мной, покажу тебе цветных стеклышек…
Тик-тик-так – поют ходики на стене. Ту-тук, туки-тук – стучит по полу бабушкина тросточка. Скрипи-крипи-крип – поскрипывают половицы. Дззз-бн – туго поворачивается старинный ключ в замке. Бам – громко хлопает дверь.
— Ой, бабушка, да нежто так бывает всамделе? Все цветные, да огромные, да вертятся…
— Бывает, дитятко. Еще и не такое на свете бывает… Выбирай любой.
— И что? Ты мне кусочек с собой дашь? Чтобы не скучно у Боженьки на небе было?
— Вот еще… я тебе весь подарю. Будешь в нем жить, и горя не знать.
— Как это, бабушка?
— Вот непоседа… выбирай, какой по нраву, и увидишь…
— Вон тот, бабушка… Будто ромашка, и зеленый плющ, и ветер в поле пшеничными колосьями играет…
Тик-тик-так – поют ходики на стене. Трк-тр-крк – кряхтят в камине полешки. Фьюи-фью-тр-шр – снуют саламандры. Шшшш-шшш – шуршат под полом домовитые мыши. Бабушка Ивлинка мирно дремлет в любимом кресле. Славная, все-таки, ночь вышла. Один мир пристроила – и то дело. Еще восемь осталось…

Семь

Saturday, 7 April 2012 23:57
kroharat: (кофе)
DV7_mdl_sv_kro Заповедник Сказок

Апрельские сумерки пахнут морем. Впрочем, морем тут пахнет круглый год. А эти апрельские сумерки, кроме моря, пахнут еще свежей сдобой из ближайшей пекарни, крепким кофе из картонного стаканчика, мужской туалетной водой с чуть горьковатым привкусом цитруса и влажной шерстью  моего шарфа в крупную шотландскую клетку. Я сижу на самом краю крыши, свесив ноги в мокрых кедах в глубокий колодец, образованный тремя старыми девятиэтажками. Надо мной проплывают в темнеющем небе лохматые, вихрастые облака. Где-то в вышине кричит свое вечное тоскливое «Кайя!» серебристая чайка. Внизу зажигаются уютные рыжеватые фонари, и машины пробираются вдоль улиц словно на ощупь, оставляя за собой отчетливый светящийся хвост. Стас лежит на плоской крыше у меня за спиной, легкомысленно закинув руки за голову и простодушно улыбаясь медленно проступающей на небе дымчатой луне. Когда он валяется вот так, меня всегда мучает один вопрос – куда деваются крылья? Или, если они никуда не деваются, удобно ли на них лежать вот так, запрокинув руки за голову? Не помнутся ли перья? Не останется ли на спине синяков? И как…
— Тебя волнуют такие забавные глупости, — усмехается вечернему небу Стас. — До сих пор никто не спрашивал, куда деваются крылья. Впрочем, до сих пор мне не приходилось ни с кем вот так гулять по крышам… —приподнявшись на локте,  Стас смотрит на меня камышовыми глазами, и я вижу, что в них прячется лукавая усмешка. — В общем, ты не волнуйся. Крылья появляются только тогда, когда нужно. А в другое время их нет. И перьям ничего не сделается…
Вы уже догадались, разумеется. Ну да, он ангел. Бывает.
Мы познакомились со Стасом около полугода назад, в больнице. Стас тогда еще не был ангелом, а я тогда еще не гуляла по крышам. Так что мы оба сильно изменились за последние шесть месяцев. Впрочем, это неважно. Ведь по большому счету, удовольствие от беседы определяется вовсе не наличием оперения на определенных частях тела…
— Иди сюда. Я тебе кое-что покажу!
Стас подходит неслышно и садится рядом, также свесив в небо босые ноги в старых джинсах. Становится немного теплее, и гораздо отчетливее пахнет цитрусом и сандалом. Cerutti. Странно. Когда я была маленькой, я знала совершенно точно, что ангелы пахнут книжной пылью и церковным ладаном.
— Пффф… — Стасу смешно. — Ты просто кладезь невежества, душа моя. Книжной пылью и ладаном пахнут церковные мыши.
Смеемся вместе. Со Стасом хорошо смеяться. Он легкий. И с ним всегда… трудно объяснить… всегда просто и пусто, как летают в небе птицы… Sancta simplicitas. Но гораздо сложнее, чем привиделось бедняге Гусу…
— Ну показывай уже, что ли…
— Смотри. Их на самом деле много, но я покажу тебе только самые любимые...
—  Кого много-то?
— Не кого, а чего, чучело! Окон, разумеется. Окон, светящихся в темноте. Смотри! Сначала вон то – видишь, слева, на верхнем этаже?
— Пузатый бородач в полосатом свитере?
— Ты неправильно смотришь. Даже странно, что приходится объяснять это ангелу… Смотри еще раз.
— Аааа… ничего себе! И он бросил совсем все?
— Ага. Зато теперь он занят любимым делом. Изучает дельфинов, работает в Институте биологии моря. Пока ассистентом, но я думаю, все у него получится. И еще у него теперь есть Катя. По средам и пятницам они ходят в кафе, иногда он остается у нее, спит на старом скрипучем диванчике… Но вот увидишь, к зиме они будут жить вместе.
— Обещаешь?
— Конечно. Теперь вон то — прямо по центру, четверное сверху.
— Девочка с собакой?
— Ну, Стас же! Не придуривайся!
— Ладно, хорошо. Слепая девочка и собака-поводырь.
— Она танцует.
— Собака?
— Вот дурак! Девочка. Она танцует фламенко.
— Да ладно… откуда ты знаешь?
— Знаю. Она мечтает поехать в Испанию, но боится, что с Савушкой ее не пустят в самолет.
— Пустят. Смотри внимательно – видишь? Этим летом они будут гулять по Барселоне…
— Ой, точно! Ну ладно, смотри следующее. По диагонали направо, третье внизу.
— Кукольных дел мастер. Я его знаю. Его куклы мы дарим умирающим детям к Рождеству.
— Почему?
— Потому что с ними не страшно умирать.
— Значит, он из ваших?
— Еще нет. Но уже скоро. Ты навестишь его незадолго до конца?
— Конечно. Он любит теплое молоко и мягкое имбирное печенье. Мне не сложно…
— Спасибо, хороший мой.
— Дальше? Вон то, маленькое, на самом верху.
— Гном какой-то…
— Сам ты гном! Это Карлуша.
— Карлуша – борец за чистоту улиц этого маленького сегмента вселенной. Почетный дворовой!
— Ну не ерничай! Посмотри – в этом дворе все зацвело почти на две недели раньше срока. Кроме того, он пишет письма.
— Какие письма?
— Обыкновенные письма. Бумажные. Добрые, хорошие, простые письма. О том, что происходит вокруг. О том, как плывут в небе облака, и как растет трава. О том, что все обязательно будет хорошо. Иногда он рисует небольшие наброски пастельными мелками. Иногда пишет стихи. Аккуратно складывает все это в конверты. И потом отправляет.
— Кому?
— Людям. Незнакомым людям. Просто пишет адрес без имени и отправляет письмо. И знаешь – ни одно еще не вернулось. Все нашли своих адресатов.
Стас недоверчиво косится на меня. Потом легонько поводит плечом – и мне на колени падает белоснежное перо.
— Ты ему передай, ладно? Оно давно уже ищет его… Слишком хорошо спрятался.
— Ладно. Передам.
— Следующее я покажу! Прямо по курсу, на пятом этаже.
— Рыжая комната с веснушками? Там живет сказочница и ее крыс Мартын. Летом они сбегут в Крым, и она напишет там свои самые лучшие сказки – напитанные звездным небом, полуночным ветром с моря, медовым ароматом луговых трав, дымом костра и шелестом древесных крон. И там же она навсегда оставит Мартына. Будет горько плакать. И станет  чуточку старше.
— Думаешь, станет? Настоящие сказочники ведь не становятся старше. Только мудрее. Думаю, у нее тоже получится…
— Возможно. Веснушки – это весомый аргумент. Теперь вон то, с голубыми занавесками.
—Так-так-так…  фея запечных сверчков и замочных скважин. Угадал?
— Да ну тебя! У нее пятеро детей, видишь? Один свой, остальные приемные. Она работает мамой. И у нее растут счастливые дети. Здорово же?!
— Она не работает, малыш. Она просто живет – так, как ей было предначертано. Это действительно редкий дар. Снимаю шляпу! Давай последнее, и по домам, а то уже скоро светать начнет…
— Ладно. Смотри влево, третье окно сверху с дальнего края…
— Трень-брень, на дворе плетень… Раз-два, все нам трынь-трава…
— Стас, ты чего?
Смеется.
— Там мальчишка. Читает под одеялом Крапивина. Я таким же был в детстве… Бестолковым обормотом, мечтателем и пустомелей.
— Но ты же вырос. И стал выдающимся человеком.
— Ага. А потом умер. И стал ангелом.
— А потом?
— Что – потом?
— Ну не знаю… ведь должно же быть какое-то потом? Вот ты был мальчишкой. Потом стал взрослым. Прожил какую-то жизнь. Потом умер. Стал ангелом. Гуляешь со мной по крышам, укачиваешь ветры на звездных качелях, заплетаешь медовые сказки мышам. Но когда-то ведь это закончится. А что потом?
Стас обнимает меня за плечи и прижимает к себе. А я и не заметила, как стало холодно. На иссиня-черном небе огромным сырным огрызком болтается луна. Задувает с моря пронзительный ночной ветер, чуть слышно доносится до нас звук прибоя. Ночь на мягких лапах крадется по земле к западу. Скоро рассвет.
— Тебя волнуют такие забавные глупости, малыш…— в камышовых глазах Стаса снова искрятся смешинки. — Нет никакого потом. Есть сегодня, сейчас – эта ночь, эти звезды, этот ветер… А потом… когда оно придет, тогда и узнаем.

Семь

Saturday, 7 April 2012 23:57
kroharat: (кофе)
 DV7_mdl_sv_kro  Заповедник Сказок

Апрельские сумерки пахнут морем. Впрочем, морем тут пахнет круглый год. А эти апрельские сумерки, кроме моря, пахнут еще свежей сдобой из ближайшей пекарни, крепким кофе из картонного стаканчика, мужской туалетной водой с чуть горьковатым привкусом цитруса и влажной шерстью  моего шарфа в крупную шотландскую клетку. Я сижу на самом краю крыши, свесив ноги в мокрых кедах в глубокий колодец, образованный тремя старыми девятиэтажками. Надо мной проплывают в темнеющем небе лохматые, вихрастые облака. Где-то в вышине кричит свое вечное тоскливое «Кайя!» серебристая чайка. Внизу зажигаются уютные рыжеватые фонари, и машины пробираются вдоль улиц словно на ощупь, оставляя за собой отчетливый светящийся хвост. Стас лежит на плоской крыше у меня за спиной, легкомысленно закинув руки за голову и простодушно улыбаясь медленно проступающей на небе дымчатой луне. Когда он валяется вот так, меня всегда мучает один вопрос – куда деваются крылья? Или, если они никуда не деваются, удобно ли на них лежать вот так, запрокинув руки за голову? Не помнутся ли перья? Не останется ли на спине синяков? И как…
— Тебя волнуют такие забавные глупости, — усмехается вечернему небу Стас. — До сих пор никто не спрашивал, куда деваются крылья. Впрочем, до сих пор мне не приходилось ни с кем вот так гулять по крышам… —приподнявшись на локте,  Стас смотрит на меня камышовыми глазами, и я вижу, что в них прячется лукавая усмешка. — В общем, ты не волнуйся. Крылья появляются только тогда, когда нужно. А в другое время их нет. И перьям ничего не сделается…
Вы уже догадались, разумеется. Ну да, он ангел. Бывает.
Мы познакомились со Стасом около полугода назад, в больнице. Стас тогда еще не был ангелом, а я тогда еще не гуляла по крышам. Так что мы оба сильно изменились за последние шесть месяцев. Впрочем, это неважно. Ведь по большому счету, удовольствие от беседы определяется вовсе не наличием оперения на определенных частях тела…
— Иди сюда. Я тебе кое-что покажу!
Стас подходит неслышно и садится рядом, также свесив в небо босые ноги в старых джинсах. Становится немного теплее, и гораздо отчетливее пахнет цитрусом и сандалом. Cerutti. Странно. Когда я была маленькой, я знала совершенно точно, что ангелы пахнут книжной пылью и церковным ладаном.
— Пффф… — Стасу смешно. — Ты просто кладезь невежества, душа моя. Книжной пылью и ладаном пахнут церковные мыши.
Смеемся вместе. Со Стасом хорошо смеяться. Он легкий. И с ним всегда… трудно объяснить… всегда просто и пусто, как летают в небе птицы… Sancta simplicitas. Но гораздо сложнее, чем привиделось бедняге Гусу…
— Ну показывай уже, что ли…
— Смотри. Их на самом деле много, но я покажу тебе только самые любимые...
—  Кого много-то?
 — Не кого, а чего, чучело! Окон, разумеется. Окон, светящихся в темноте. Смотри! Сначала вон то – видишь, слева, на верхнем этаже?
— Пузатый бородач в полосатом свитере?
— Ты неправильно смотришь. Даже странно, что приходится объяснять это ангелу… Смотри еще раз.
— Аааа… ничего себе! И он бросил совсем все?
— Ага. Зато теперь он занят любимым делом. Изучает дельфинов, работает в Институте биологии моря. Пока ассистентом, но я думаю, все у него получится. И еще у него теперь есть Катя. По средам и пятницам они ходят в кафе, иногда он остается у нее, спит на старом скрипучем диванчике… Но вот увидишь, к зиме они будут жить вместе.
— Обещаешь?
— Конечно. Теперь вон то — прямо по центру, четверное сверху.
— Девочка с собакой?
— Ну, Стас же! Не придуривайся!
— Ладно, хорошо. Слепая девочка и собака-поводырь.
— Она танцует.
— Собака?
— Вот дурак! Девочка. Она танцует фламенко.
— Да ладно… откуда ты знаешь?
— Знаю. Она мечтает поехать в Испанию, но боится, что с Савушкой ее не пустят в самолет.
— Пустят. Смотри внимательно – видишь? Этим летом они будут гулять по Барселоне…
— Ой, точно! Ну ладно, смотри следующее. По диагонали направо, третье внизу.
— Кукольных дел мастер. Я его знаю. Его куклы мы дарим умирающим детям к Рождеству.
— Почему?
— Потому что с ними не страшно умирать.
— Значит, он из ваших?
— Еще нет. Но уже скоро. Ты навестишь его незадолго до конца?
— Конечно. Он любит теплое молоко и мягкое имбирное печенье. Мне не сложно…
— Спасибо, хороший мой.
— Дальше? Вон то, маленькое, на самом верху.
— Гном какой-то…
— Сам ты гном! Это Карлуша.
— Карлуша – борец за чистоту улиц этого маленького сегмента вселенной. Почетный дворовой!
— Ну не ерничай! Посмотри – в этом дворе все зацвело почти на две недели раньше срока. Кроме того, он пишет письма.
— Какие письма?
— Обыкновенные письма. Бумажные. Добрые, хорошие, простые письма. О том, что происходит вокруг. О том, как плывут в небе облака, и как растет трава. О том, что все обязательно будет хорошо. Иногда он рисует небольшие наброски пастельными мелками. Иногда пишет стихи. Аккуратно складывает все это в конверты. И потом отправляет.
— Кому?
— Людям. Незнакомым людям. Просто пишет адрес без имени и отправляет письмо. И знаешь – ни одно еще не вернулось. Все нашли своих адресатов.
Стас недоверчиво косится на меня. Потом легонько поводит плечом – и мне на колени падает белоснежное перо.
— Ты ему передай, ладно? Оно давно уже ищет его… Слишком хорошо спрятался.
— Ладно. Передам.
— Следующее я покажу! Прямо по курсу, на пятом этаже.
— Рыжая комната с веснушками? Там живет сказочница и ее крыс Мартын. Летом они сбегут в Крым, и она напишет там свои самые лучшие сказки – напитанные звездным небом, полуночным ветром с моря, медовым ароматом луговых трав, дымом костра и шелестом древесных крон. И там же она навсегда оставит Мартына. Будет горько плакать. И станет  чуточку старше.
— Думаешь, станет? Настоящие сказочники ведь не становятся старше. Только мудрее. Думаю, у нее тоже получится…
— Возможно. Веснушки – это весомый аргумент. Теперь вон то, с голубыми занавесками.
—Так-так-так…  фея запечных сверчков и замочных скважин. Угадал?
— Да ну тебя! У нее пятеро детей, видишь? Один свой, остальные приемные. Она работает мамой. И у нее растут счастливые дети. Здорово же?!
— Она не работает, малыш. Она просто живет – так, как ей было предначертано. Это действительно редкий дар. Снимаю шляпу! Давай последнее, и по домам, а то уже скоро светать начнет…
— Ладно. Смотри влево, третье окно сверху с дальнего края…
— Трень-брень, на дворе плетень… Раз-два, все нам трынь-трава…
— Стас, ты чего?
Смеется.
— Там мальчишка. Читает под одеялом Крапивина. Я таким же был в детстве… Бестолковым обормотом, мечтателем и пустомелей.
— Но ты же вырос. И стал выдающимся человеком.
— Ага. А потом умер. И стал ангелом.
— А потом?
— Что – потом?
— Ну не знаю… ведь должно же быть какое-то потом? Вот ты был мальчишкой. Потом стал взрослым. Прожил какую-то жизнь. Потом умер. Стал ангелом. Гуляешь со мной по крышам, укачиваешь ветры на звездных качелях, заплетаешь медовые сказки мышам. Но когда-то ведь это закончится. А что потом?
Стас обнимает меня за плечи и прижимает к себе. А я и не заметила, как стало холодно. На иссиня-черном небе огромным сырным огрызком болтается луна. Задувает с моря пронзительный ночной ветер, чуть слышно доносится до нас звук прибоя. Ночь на мягких лапах крадется по земле к западу. Скоро рассвет.
— Тебя волнуют такие забавные глупости, малыш…— в камышовых глазах Стаса снова искрятся смешинки. — Нет никакого потом. Есть сегодня, сейчас – эта ночь, эти звезды, этот ветер… А потом… когда оно придет, тогда и узнаем.

kroharat: (кофе)
Глупая история с претензией на некоторый философский смысл - о драконе, принцессе и пастушке )))

Заповедник Сказок  
…Знаешь, здесь, на холме, всегда дует ветер… Ты замечал, да? Даже когда в мире абсолютный штиль, на этом холме дует ветер… Иногда мне кажется, что только это и обладает в мире постоянством – я, холм, ветер, ты… И еще, пожалуй, море.
В вышине неба торопливо текут куда-то облака. Тени их кружевными узорами ложатся на сочащийся изумрудной травой луг на вершине холма. Сердито гудят вдалеке ветряные генераторы — хотя здесь, разумеется, не слышно. Впрочем, у дюнной гряды, где стоят ветряки, тоже не слышно – там шумит море… Но я знаю, что они гудят. Точнее, мне нужно, чтобы они гудели. И они, разумеется, гудят. Только их никто не слышит. Даже ты.
Говорят, там, в городе у подножия холма, рождается ветер. Скорее всего, это просто поэтическая метафора – ветра приносит море, а городку просто повезло прижиться между дюнной грядой и высоким холмом. Но горожане так наивно гордятся тем, что живут «в городе, где рождается ветер», что мне жалко переубеждать их… Пусть верят. Кто знает, возможно, среди них отыщется тот, чья вера будетт действительно иметь значение, и однажды где-нибудь на окраине города и правду подует новорожденный ветер… теплый, нежный, легкий, пахнущий материнской грудью, молоком и цветущими липами… Впрочем, ну что я стараюсь? Ты-то знаешь, как пахнут новорожденные ветры. Скольким из них ты сам подарил жизнь, осторожно отогревая их мертвые озябшие тельца в своих горячих ладонях… А потом эти маленькие, жалобно дующие ветрышки сбиваются в стайку, и я привожу их сюда, на холм. И тут я их пасу. Я расчесываю им шерстку, заплетаю хвосты, вытираю слезы. Я рассказываю им сказки. Я учу их слушать, как гудят ветряки у дюнной гряды, и объясняю, о чем шумит по ночам море. А потом они уходят навсегда. Но я знаю, что обязательно появятся новые. Так что здесь, на холме, всегда будет дуть ветер. Даже когда в мире абсолютный штиль и тишина…
Я задаюсь иногда вопросом – а ты не жалеешь о том, что было? Не оплакиваешь то, что могло бы быть? Не грустишь о том, что теперь непременно будет – хотя могло бы и не быть вовсе, если бы не тот дурацкий спор в старом дворцовом парке… Я, разумеется, не знаю ответа. Ведь я – это не ты. Но мне все же любопытно – не жалеешь? Совсем?
Я иногда жалею. Легкости жалею, беззаботной детской эгоцентричности и наивности, что ушла тогда. Это все же так приятно – знать, что мир вращается вокруг тебя. Знать, что всегда будут сладкие конфеты в вазе, что непременно позовут к обеду, и что папа-король не забудет приготовить дорогой и желанный подарок к Рождеству. Да, есть уроки, и ненавистные ворчливые няньки, и бестолковые фрейлины-стрекозы, и скучный порою дворцовый этикет… но в глубине души ты всегда помнишь – этот мир вращается вокруг тебя. Его вращает кто-то другой, но он делает это для тебя, и ты в самом центре, на волшебной позолоченной карусели. И от этого легко. И хочется смеяться.
Я не помню, с чего начался тогда этот глупый спор. Наверное, старый учитель словесности снова был со мною строг. Он бывал порою совершенно невыносим, старый Иероним фон Биффельштраум. Столь невыносим, что хотелось топать ногами, бить посуду и громко кричать самым противным голосом. В такие минуты легко было забыть, что я – в центре мира, и мир прекрасен. В такие минуты ничего не стоило попасться в ловушку, умело приготовленную старым и мудрым драконом на парковой скамейке. Партия в нарды, а? Старые джинсы, седина на висках и обаятельная улыбка… уже тогда мне стоило заподозрить обман. Но старый учитель словесности был так невыносим… стоял солнечный полдень… и эта, моя любимая скамейка в парке… негромкий перестук костей по игровому полю… меня сгубило любопытство… и детская наивность…. Не зря во всех сказках встречи драконов с принцессами заканчиваются плохо. Для принцесс, я имею в виду.
Разумеется, ты выиграл. Я никогда не умела толком играть в нарды. Ты выиграл и сказал, что в наказание исполнишь мое самое заветное желание. Тут-то мне и бежать бы от тебя за семь морей. Но я рассмеялась, решив, что ты уступаешь мне победу…
Скажи мне – а ты знал тогда, что за глупость сорвется с моих уст? Ты знал, что старый учитель словесности еще крутился в моей голове, когда я торжественно возвещала: «Хочу всегда и во всем управлять своей жизнью сама?» Ты знал, что я вовсе не имела ввиду то, чем ты проклял меня, сказав негромко: «Да будет так». Я думаю, что ты все это знал. Но ты все равно сказал это. Да будет так.
И мой мир остановился.
Уже потом ты объяснил мне, застывшей от ужаса в звенящей холодом и вечностью пустоте, что мир каждого из нас вращается сотнями других людей. «Немного похоже не паутину»,— сказал ты тогда,— «но в целом работает. А за свой мир ты теперь будешь отвечать сама. Всегда и во всем. Ты так хотела. Но знаешь, наверное, поначалу тебе будет трудно…»
Конечно, мне было трудно. Ведь никого из нас не учат, как в одиночку вращать мир. Даже самых лучших и умненьких принцесс этому не учат. Но я научилась. Ценой миллионов ошибок и сотен смертей я научилась вращать свой маленький мир. Это холм, над которым всегда текут облака. Мое маленькое стадо бездомных глупеньких ветров. Сердито гудящие ветряки у дюнной гряды. Город, где рождается ветер. Море. Ты. А больше мне ничего не нужно…
Прости. Я не хотела словить тебя в эту ловушку. Так получилось. Видимо, иногда встречи драконов с принцессами могут плохо закончиться и для драконов...

kroharat: (улитка)
Заповедник Сказок



… Я все еще думаю иногда – как оно там, где сейчас ты? Как там живется – на твердой земле, под голубым небом, среди зеленой травы? Нашел ли ты то, что отправился искать?
Я помню тот день, когда ты сошел на берег. Шел снег. Снег в середине октября. Он падал с неба мягкими пушистыми хлопьями из серых, с перламутровым отливом, туч – и ты сказал еще тогда, что тучи похожи на жемчужных моллюсков, вывернутых наизнанку. Кроме меня, тебя не провожал никто. Даже твоя мать. Я знаю, ты ждал ее. В глазах у тебя плескались слезы – но губы твои улыбались, и я не посмела плакать в ответ. Об уходящих ведь не плачут. Ты стоял на причале – высокий, странно худой – и маленькие снежинки, присев отдохнуть на твоих плечах, не таяли. Словно ты стал глыбой льда. Холодной, неподвижной глыбой. Нас относило все дальше и дальше, берег становился все меньше, и мне уже было не различить тебя – но я знаю, что ты долго стоял там, на причале, и на плечах твоих маленькими стожками лежал снег. Снег в середине октября.
У нас, ты знаешь, мало что изменилось с тех пор. Все так же туманны утра, все так же протекает нижняя палуба, все так же чайки гадят на крышу городской ратуши и вьют гнезда у карнизов черепичных крыш. Господин Илияки, старый школьный учитель, выменял в каком-то южном порту мешок сушеных морских коньков на телескоп – и теперь по ночам мы иногда смотрим на звезды. Звезды холодные и немного шершавые… впрочем, теперь ты, должно быть, знаешь о звездах больше моего. Ведь правда?
Господин Улия все так же держит лавку на улице Трех Капитанов – и все так же гоняет пацанов, норовящих стащить леденцы из большой корзины. Он сильно сдал, и теперь в лавке все больше хозяйничает его дочь, Кассандра – а господин Улия сидит в кресле у входа, ворчит и сурово грозит небу своей суковатой палкой. Но небу, кажется, не очень страшно…
Госпожа Станти подобрала сиротку на маленьком каменистом острове где-то в Атлантике – и теперь у нее в доме трое ребятишек, как она мечтала. Младшенький все еще не очень уверенно держится на ногах, особенно когда сильный встречный ветер и качка. Но господин Илияки говорит, что малыш освоится – в детстве, мол, быстро привыкают к новому. Госпожа Станти назвала найденыша Стерхом. Странное имя, правда? Ведь малыш совсем не умеет летать. Хотя нос у него длинный, и он любит совать его в совсем неподходящие места… Никто пока не знает, что из него выйдет. Старуха говорит – судьба вилами на воде писана.
Старуха, между прочим, часто вспоминает тебя. Не словами, нет – ведь об ушедших не говорят. Но ты, пожалуй, лучше меня знаешь, как выразительно она умеет молчать… Так вот, о тебе она молчит часто. Она совсем ослепла теперь, и может читать только узелковые книги – хотя все чаще просто бездумно сидит у окна и как будто смотрит на волны. Так что гобелены теперь тку я. И читаю тоже я, хотя новых книг Старуха не жалует, а старые я помню почти наизусть. Впрочем, недавно она поймала меня на неточности в одном из гекзаметров «Иллиады» и долго бранилась. Грозится скоро помереть. Но я ей не верю – она грозилась помереть еще когда мы были детьми, а с тех пор уж сколько лет минуло…
А и правда, сколько минуло лет? Когда ты сошел на берег, мне было 16. Тебе, стало быть, 22. А сейчас… мне, кажется, стукнуло 34 в прошлом году… или 32? Время здесь такое запутанное, ты знаешь, вечно рвется или сбивается в бестолковые узелки, так что и не разберешь. Ну, пусть будет 32. Тебе, значит, уже 38? Может, и борода у тебя выросла? :))
Мне трудно представить, что ты изменился, стал старше… Ведь когда я закрываю глаза, я вижу тебя прежним. Высоким, худым, с огромными зелеными глазами в пол-лица, дурацкими веснушками и вечно лохматой шевелюрой. Даже когда ты старался быть серьезным, глаза у тебя смеялись. Я запомнила тебя таким. Потому что вспоминать глыбу льда под снегом – это слишком тяжело. Даже для меня… Надеюсь, тот снег все-таки растаял. И там, где ты сейчас, много зеленой травы – как мы мечтали в детстве, помнишь?...
Ну вот, остался совсем крохотный огарок, а я почти ничего не успела тебе рассказать. В наших широтах сейчас светает поздно, так что остаток ночи я проведу в темноте. А хочешь, я сплету тебе узелковое письмо? Я выучилась плести их на ощупь почти без ошибок, только иногда путаю запятые и многоточия. Так что если вдруг тебе покажется, что я грущу – это неправда. Это просто непослушные знаки препинания… А я сейчас много смеюсь, почти как в детстве. Потому что, видишь ли, нельзя плакать, когда ткешь гобелены – краски расплываются уродливыми пятнами, и гобелен получается никудышный. Такой никто не купит – кому нужны чужие слезы?... Так что я смеюсь. Надеюсь, ты тоже.
Ну вот, все. Скажи только – ты вспоминаешь обо мне? Там, среди голубого неба и зеленой травы? Впрочем, неважно. Главное, что я вспоминаю… Будь с миром.
Твоя, из маленькой ореховой скорлупки,
Я.
kroharat: (уходить в море навсегда)
Заповедник Сказок 



… Я все еще думаю иногда – как оно там, где сейчас ты? Как там живется – на твердой земле, под голубым небом, среди зеленой травы? Нашел ли ты то, что отправился искать?
Я помню тот день, когда ты сошел на берег. Шел снег. Снег в середине октября. Он падал с неба мягкими пушистыми хлопьями из серых, с перламутровым отливом, туч – и ты сказал еще тогда, что тучи похожи на жемчужных моллюсков, вывернутых наизнанку. Кроме меня, тебя не провожал никто. Даже твоя мать. Я знаю, ты ждал ее. В глазах у тебя плескались слезы – но губы твои улыбались, и я не посмела плакать в ответ. Об уходящих ведь не плачут. Ты стоял на причале – высокий, странно худой – и маленькие снежинки, присев отдохнуть на твоих плечах, не таяли. Словно ты стал глыбой льда. Холодной, неподвижной глыбой. Нас относило все дальше и дальше, берег становился все меньше, и мне уже было не различить тебя – но я знаю, что ты долго стоял там, на причале, и на плечах твоих маленькими стожками лежал снег. Снег в середине октября.
У нас, ты знаешь, мало что изменилось с тех пор. Все так же туманны утра, все так же протекает нижняя палуба, все так же чайки гадят на крышу городской ратуши и вьют гнезда у карнизов черепичных крыш. Господин Илияки, старый школьный учитель, выменял в каком-то южном порту мешок сушеных морских коньков на телескоп – и теперь по ночам мы иногда смотрим на звезды. Звезды холодные и немного шершавые… впрочем, теперь ты, должно быть, знаешь о звездах больше моего. Ведь правда?
Господин Улия все так же держит лавку на улице Трех Капитанов – и все так же гоняет пацанов, норовящих стащить леденцы из большой корзины. Он сильно сдал, и теперь в лавке все больше хозяйничает его дочь, Кассандра – а господин Улия сидит в кресле у входа, ворчит и сурово грозит небу своей суковатой палкой. Но небу, кажется, не очень страшно…
Госпожа Станти подобрала сиротку на маленьком каменистом острове где-то в Атлантике – и теперь у нее в доме трое ребятишек, как она мечтала. Младшенький все еще не очень уверенно держится на ногах, особенно когда сильный встречный ветер и качка. Но господин Илияки говорит, что малыш освоится – в детстве, мол, быстро привыкают к новому. Госпожа Станти назвала найденыша Стерхом. Странное имя, правда? Ведь малыш совсем не умеет летать. Хотя нос у него длинный, и он любит совать его в совсем неподходящие места… Никто пока не знает, что из него выйдет. Старуха говорит – судьба вилами на воде писана.
Старуха, между прочим, часто вспоминает тебя. Не словами, нет – ведь об ушедших не говорят. Но ты, пожалуй, лучше меня знаешь, как выразительно она умеет молчать… Так вот, о тебе она молчит часто. Она совсем ослепла теперь, и может читать только узелковые книги – хотя все чаще просто бездумно сидит у окна и как будто смотрит на волны. Так что гобелены теперь тку я. И читаю тоже я, хотя новых книг Старуха не жалует, а старые я помню почти наизусть. Впрочем, недавно она поймала меня на неточности в одном из гекзаметров «Иллиады» и долго бранилась. Грозится скоро помереть. Но я ей не верю – она грозилась помереть еще когда мы были детьми, а с тех пор уж сколько лет минуло…
А и правда, сколько минуло лет? Когда ты сошел на берег, мне было 16. Тебе, стало быть, 22. А сейчас… мне, кажется, стукнуло 34 в прошлом году… или 32? Время здесь такое запутанное, ты знаешь, вечно рвется или сбивается в бестолковые узелки, так что и не разберешь. Ну, пусть будет 32. Тебе, значит, уже 38? Может, и борода у тебя выросла? :))
Мне трудно представить, что ты изменился, стал старше… Ведь когда я закрываю глаза, я вижу тебя прежним. Высоким, худым, с огромными зелеными глазами в пол-лица, дурацкими веснушками и вечно лохматой шевелюрой. Даже когда ты старался быть серьезным, глаза у тебя смеялись. Я запомнила тебя таким. Потому что вспоминать глыбу льда под снегом – это слишком тяжело. Даже для меня… Надеюсь, тот снег все-таки растаял. И там, где ты сейчас, много зеленой травы – как мы мечтали в детстве, помнишь?...
Ну вот, остался совсем крохотный огарок, а я почти ничего не успела тебе рассказать. В наших широтах сейчас светает поздно, так что остаток ночи я проведу в темноте. А хочешь, я сплету тебе узелковое письмо? Я выучилась плести их на ощупь почти без ошибок, только иногда путаю запятые и многоточия. Так что если вдруг тебе покажется, что я грущу – это неправда. Это просто непослушные знаки препинания… А я сейчас много смеюсь, почти как в детстве. Потому что, видишь ли, нельзя плакать, когда ткешь гобелены – краски расплываются уродливыми пятнами, и гобелен получается никудышный. Такой никто не купит – кому нужны чужие слезы?... Так что я смеюсь. Надеюсь, ты тоже.
Ну вот, все. Скажи только – ты вспоминаешь обо мне? Там, среди голубого неба и зеленой травы? Впрочем, неважно. Главное, что я вспоминаю… Будь с миром.
Твоя, из маленькой ореховой скорлупки,
Я.
kroharat: (улитка)


Для [livejournal.com profile] al_kora , хотя кот смылся быстрее, чем я успела про него написать... только кончик хвоста остался, да кисточка на левом ухе :)



Я люблю приходить сюда, на крышу. Зачем? Ну как же – зачем… Разумеется, нюхать звезды. Знали бы вы, как упоительно и сладко пахнут они теплыми июньскими ночами… А какие истории нашептывает теплый ветерок с залива растрепанным ивам, когда думает, что их никто не видит… Эх…

Люди часто называют меня странным. Еще называют – пустомеля. Еще – дурак или лгун… Иногда, бывает, скажут – бестолочь, бестолковый. А я всего лишь говорю им о том, что есть. И все никак не пойму, как же они этого не видят. Вот вы, например… Неужели и вы никогда не замечали, как тонконогие фонарные столбы плачут от одиночества?!

Сегодня на крыше особенно хорошо. Глубокий, волнующий бархат ночного неба задрапирован рваными дерюжками облаков, и тревога моя улеглась , не беспокоит меня этой ночью. Густого сливочного цвета луна уютно притулилась в развилке старого дуба и подмигивает мне оттуда своим задорным глазом. Ах, луна – она такая затейница… Никогда не играйте с ней в шарады, уверяю вас, у вас нет никаких шансов! А какие загадки загадывает она под третий бокал шардоне, закутавшись, словно в кружевную шаль, в медовый аромат цветущих лип на исходе первого месяца лета…

Я люблю лето. Летом тепло, и ноги, словно сами собой, отправляются в путь. По пыльным тропинкам, по асфальтовым дорогам, по вымощенным седыми булыжниками мостовым, по шатким деревянным мостикам и древним, растрескавшимся от жары и времени тротуарам – вперед, только вперед, мои верные рыцари без страха и упрека! С вами мне откроются тысячи дорог и тысячи новых людей подарят мне свои улыбки!

А еще летом всегда дует правильный ветер – вы замечали? Холодный или теплый, порывистый или чуть заметный, летний ветер всегда приносит брызги надежды на своих рукавах. У него задорная улыбка и легкий нрав, голубые глаза и цветки лугового мака на шляпе. По утрам он, словно пастух, сгоняет сонных овец тумана в низины, к озерцам и протокам, чтобы русалки состригли с них лунное руно и напряли потом полотна для болотного божка Ялки…

Летом на картах, словно сами собой, возникают портовые городки и прибрежные рыбацкие поселки – клянусь, в теплые месяцы их в два, а то и в три раза больше, чем холодной зимой! И в них так упоительно пахнет солнцем, йодистой солью, прелыми водорослями, рыбой и заскорузлыми, изъеденными морской водой сказками. В одном из таких городков вы обязательно встретите кота – такого большого, полосатого, с чуть облезлым хвостом и кисточкой на левом ухе. Но не верьте глазам своим – кота этого на самом деле нет. Он странствует где-то далеко, путешествует по звездной дороге из мира в мир, и лишь тень его забредает иногда к нам полакомиться рыбкой или, протяжно и нежно мурлыча, напроситься на ласку и крынку молока…

Летом на пустошах цветет вереск и, неслышно и незаметно глазу, растет на болотах мох и серый лишайник. Суровые люди с обветренными лицами молятся своим пчелам, и те приносят им вересковый мед – и рождаются висы и саги под выцветшим северным небом, с чуть горьковатым вкусом брусники и легкой, щемящей сладостью морошки…

Летом птицы обретают язык. Их, правда, все равно никто не понимает – но мне кажется, они не тревожатся об этом. А еще летом они иногда сбрасывают свои крылья и ходят промеж людей, важно разевая клювы, посвистывая и пощелкивая. Мы это называем речью, птицы – щебетом, а боги – бессмысленным шумом. Не знаю, почему, но богам кажется, что главный смысл скрывается в тишине. Именно в тишине порою кто-то, родившийся под несчастливой звездой, находит вдруг брошенное птицами оперение, примеряет на себя и мается потом всю жизнь, наполняя тоскливыми криками небо. Не всякому совладать с крыльями – ведь чтобы летать, нужно сродниться с собственной внутренней бездной… Я-то? Я умею. Но крылья мне ни к чему. Мне бы крышу, кусочек луны, и чтобы не кончалось лето…

Знаете, летом я всегда, хоть ненадолго, впадаю в детство. Надеюсь, и вы тоже, хотя кто знает… Но согласитесь, когда еще, как не летом, пускать мыльные пузыри, слизывать тающее мороженое с раскисшего вафельного стаканчика, хохотать радужным брызгам фонтана и отпускать на свободу воздушные шарики и легких, хвостатых змеев?! Несчастны, должно быть, люди, ни разу в жизни не подарившие свободу чьим-нибудь крыльям…

Ну вот, еще одна ночь почти на исходе. Видите, там, у самой кромки горизонта, начинает светлеть небо? Там просыпается солнце. Варит себе кофе в маленькой турке, неспешно съедает круассан с шоколадной начинкой и отправляется в мастерскую, готовить кисти и краски. Ну неужели же вы не знали, что солнце – художник?! Вы что же, не видали закатов, рассветов, переливов небесной лазури, изящных облачных узоров и тонкой позолоты на шпилях старинных соборов? То-то же. Вот я пойду, а вы останьтесь здесь, на крыше. Смотрите внимательно – первый луч над морем обязательно будет зеленым… Почему? Я не знаю. Ну думаю, что это хорошая примета. Очень хорошая. И возможно, если в это поверят все, лето не закончится никогда...

Заповедник Сказок

kroharat: (улитка)



Вторая сказка венка для Большого Сказочного Марафона

…Над головой девочки, купаясь в порывах северного ветра, порхал крохотный золотой дракон.

- Аэрли! Аэрли, негодник, немедленно спускайся!

Гарчи сидела на краю скалы и, задрав голову, с тревогой следила за юрким золотистым зверьком. Резкий, порывистый ветер норовил снести дракончика в сторону моря, макнуть разок-другой в зеленоватые, увенчанные ажурными пенистыми шапками волны, но дракон пронзительной спиралью ввинчивался в высокое, густой лазурной голубизны небо и пронзительно верещал свой победный клич:

—Айэээрлииииии! Ррррррриииилллли-тин! Тин!

Гарчи недовольно покачала головой и, вскочив на ноги, пробормотала под нос:

— Хвастунишка…

Дракончик, стремительно нырнув к земле, уцепился когтями за ее плечо, аккуратно свернул крылья и ласково потерся о щеку девушки клиновидной головкой, напрашиваясь на ласку. Курлыкнул что-то мелодичное.

— Не подлизывайся, обормот! — нарочито сердито буркнула Гарчи. Потом указательным пальцем провела вдоль спинного гребня – дракончик довольно выгнулся, словно ластящаяся кошка – намотала кончик драконьего хвоста на палец. — Сколько раз тебе говорила – не улетай высоко, когда северный ветер… Вот украдет тебя Норинас – будешь знать!

Дракончик, виновато сопя, перебирал тонкими коготками медно-рыжую прядку волос Гарчи. Потом вдруг встрепенулся, заметив высоко в вышине дикого собрата. Привстал, вытянув тонкую шею, и пронзительно закричал:

— Рррррриллли-тин! Тин!

— Кайяяяяя! — донесся до них разносимый ветром клич. — Кааййааааа!

Гарчи поежилась, глядя на размашистые, тревожные волны.

— Пойдем домой, Эрли. Кажется, скоро начнется буря… Юрате снова сердится.

Маленький золотистый дракончик, стремительно сорвавшись в полет, юрким вьюнком заструился в прохладном вечернем воздухе, маня Гарчи за собой. И долго еще разносился над скалами его победный клич:

—Айэээрлииииии! Ррррррриииилллли-тин! Тин!

Сколько Гарчи помнила себя, ее всегда сопровождали крики чаек. Домик ее, крайний в поселке, ютился у самого обрыва, и будни Гарчи всегда наполнял шум волн и протяжные крики морских бродяжек. Гарчи не представляла себе, как можно жить вдалеке от моря. Бабушка Зёма, сухонькая старушка с добрыми лучистыми глазами, ласково звала девушку «Вейене» - то есть принесенная ветром с моря. Гарчи любила бывать у бабушки – та жила в другом конце поселка, у старого леса. На бабушкиной кухне всегда было занимательно и хлопотно, пахло вкусно и сытно. Гарчи, с ногами забравшись на стул и подперев щеки кулачками, с удовольствием наблюдала, как вертится ловкой юлой по кухне бабушка Зёма– там помешает что-то в задорно бурлящем котле, там насыплет горстку чего-то в пузатую миску, там пошепчется тихонько со старым медным чайником. Бабушку в поселки любили, кликали ведьмой. И Гарчи охочие до сплетен кумушки пророчили ту же судьбу. Но Гарчи, хотя и любила бабушку нежно, знала, что не сможет пойти по ее стопам. Бабушкин дух был накрепко связан с корешками и травами, с теплым и влажным земляным нутром, с подполом и глубокими мшистыми бочажками болотной воды. Оттого-то и была бабушка невысокой, почти приземистой, юркой, со смуглой кожей, лучистыми карими глазами и теплыми морщинистыми руками - одним словом, Зёма. Гарчи же совсем другая. Высокая и тонконогая, с гибким и легким станом, она вся была Вейене - принесенная морским ветром прядь тумана, чуть позолоченная неярким закатным солнцем. Говорят, мама Гарчи была такой же – редкая перелетная птица, влюбившаяся на свою беду в сына морской богини Юрате. И ведь знала же – не быть дочери ветра венчанной с сыном моря. Ну да разве сердцу прикажешь? Так и появилась на свет Гарчи – ветер в голове, море в глазах, туман на сердце…

Взбираясь по тропинке к дому, Гарчи запыхалась. Аэрли, опередив девушку на пару минут, непоседливой стрекочущей искрой ворвался в дом. Гарчи, скинув у порога сандалии, неторопливо прошла за ним. Распахнула широко окно, впустив в дом настойчивый вечерний сквозняк. Буря не разыгралась, сойдя на нет, словно Юрате передумала сердиться на нерадивую внучку. Над безмятежной рябью зеленоватых волн плыл теперь, не потревоженный ветром, гулкий колокольный звон. Первые робкие звезды, с трудом проклюнувшись на бархатном покрывале ночного неба, неумело отражались в морской воде.

— Как думаешь, Эрли, Он придет сегодня?

Гарчи, взобравшись на подоконник, свесила ноги наружу, в старый, заросший плющом и жимолостью сад. Золотистый дракончик домашним зверьком свернулся у нее на коленях.

— Я думаю, Он все-таки придет, Эрли, и мы с тобой узнаем продолжение истории про горного великана, человека и муравья… Или, может, он расскажет нам новую историю… Или споет песню – как тогда, зимой, помнишь?

Гарчи, прикрыв глаза, принялась чуть слышно напевать под нос что-то про «лукошки», «окошки» и «мудрую кошку». Золотистый дракон размером чуть больше этой самой кошки вполне мелодично курлыкал в такт, периодически вплетая в песню свое излюбленное «ррриииилллиии-тин».

Постепенно дом погрузился в спокойную тьму, полную умиротворяющих ночных шорохов, тихих вздохов и мерного шелеста волн. Гарчи по-прежнему сидела на подоконнике, раскачивая ногами и бормоча вслух всякую чепуху. Аэрли струящейся тенью носился по саду, охотясь на крупных ночных бабочек.

— А еще знаешь, Эрли… Говорят, у каждого человека в этом мире есть Предназначение. Юрате, когда сердится, говорит, что мое – стать чайкой и кружить над морем. Скучно, наверное… Бабушка Зёма говорит, что мое предназначение – помогать людям и нести свет по ветру… Про это я почти ничего не знаю пока. А Он сказал, что Предназначение – мое и всех остальных – просто жить и быть, так хорошо, как только умеешь. А все остальное Он сам даст, ему же не жалко… Эрли, негодник, ты куда?!

Крохотный золотой дракон, стремительно сорвавшись с обрыва, на краю которого притулился дом Гарчи, парил теперь над самой водой, самодовольно курлыча и пронзительно вереща. В когтистых лапах его трепыхалась серебристая рыбешка. Дочери Юрате грозили ему из-под воды кулачками, плескали сердито русалочьими хвостами.

Гарчи, смеясь и сердясь одновременно, спрыгнула в сад и подбежала к шаткой ограде на самом краю обрыва.

— Аэрли, обормот, отпусти рыбку! Не серди Юрате, рыбакам же завтра в море… эх ты, ящерица! А ну, сюда!

Выпустив рыбу, дракончик, виноватый, но довольный, привычно устроился у Гарчи на плече и спрятал головку в ее волосах. Гарчи повернулась к дому – окно теперь гостеприимно рыжело в полуночной тьме, и на свет его слетались со всего сада мотыльки.

Гарчи неторопливо, словно нехотя, вернулась к окну. Оперлась о подоконник, замерла на миг, глядя внутрь. Там, уютно устроившись в старом низеньком кресле, раскуривал трубку незнакомец в поношенной, запыленной одежде. У потолка кружились, водя хороводы, мотыльки и ночные бабочки, на столе оплывала, плача стеариновыми слезами, толстая витая свеча, ветер лениво теребил лапой край занавески.

— Ты кто? — спокойно, без страха спросила Гарчи. Ей привычны были неожиданные ночные гости.

— Я – пилигрим, следующий зову ветра… — у гостя были необычные, густого фиалкового цвета глаза, и очень добрая улыбка. Гарчи улыбнулась в ответ.

— Хочешь чаю?

Она вскарабкалась на подоконник. Незнакомец, поднявшись, протянул ей руку, и она нерешительно оперлась ладошкой о его широкую ладонь. Спрыгнула внутрь. Отмахнулась от возмущенно курлычущего Аэрли – тот юркой ревнивой молнией носился под потолком, косясь на незнакомца и злобно шипя на него с потолочных балок. Прошлепала босыми ногами в сторону кухни.

— Так что, чаю? Или, может, родниковой воды?...

Незнакомец тихонько рассмеялся, и Гарчи с недоумением покосилась на него.

— Позволь мне угостить тебя этой ночью, Пергяле… Я принес в своей котомке горсть волшебных зерен. Из них выходит славный напиток, особенно если молоть зерна при убывающей луне…

Гарчи кивнула, мельком глянув в окно на дольку луны, неторопливо дрейфующую в толще маслянисто-черной морской воды. Луна действительно была убывающей…

— Почему ты назвал меня Пергяле? – спросила девушка, устроившись в углу кухни на полу и глядя, как ловко колдует у кухонного стола незваный гость. — Мое имя Гарчи.

— Я думаю, что у тебя много имен… — незнакомец покосился на нее, ловко спрятав насмешливую улыбку среди морщинок в уголках глаз. — Пергяле означает «морская жемчужинка», нежданный дар моря… Для меня ты Пергяле.

Гарчи кивнула, соглашаясь. Ее часто называли странными именами. Некоторые из них прилипали к ней намертво, другие она складывала до поры в старый, окованный медью сундучок, иные носила при себе, нанизав на нитку, как камешки куриного бога…

Незнакомец, растерев свои зерна в каменной ступке, высыпал их в джезву и долил родниковой воды из большой глиняной крынки. Всыпал туда же щепоть каких-то пряностей из полотняного мешочка. Гарчи втянула носом воздух – на кухне теперь пахло терпко и пряно. Странный волнующий аромат прядями расползался по кухне, и Гарчи вдруг на миг привиделось огромное море песка и странный двугорбый зверь, торжественно бредущий вдаль. Незнакомец кивнул.

— Эти зерна повидали много странных земель на своем пути…

— Как они называются? И как ты зовешь свой напиток? — спросила Гарчи, осторожно принимая из рук гостя пузатую глиняную кружку, полную до краев.

— И напиток, и зерна зовутся одним именем. Это кофе, Пергяле. Мне говорили, что в ваших землях не знают такого зелья, но было так трудно в это поверить…

Гарчи, отхлебнув немного, скривилась и поставила кружку на пол. Напиток был горьким. Странник рассмеялся тихонько и устроился на полу, рядом с Гарчи.

— Если добавить меда и долить немного молока, вкус станет нежнее…

Гарчи подумала, что от меда и молока что угодно станет нежнее – но стоит ли переводить хорошие продукты? Вслух же она сказала совсем другое:

— Завтра, когда над морем взойдет солнце, в бухту приплывут дельфины. Юрате накормит их свежей рыбой, а потом впряжет их в свою повозку – и они повезут ее на другой конец моря, к высокой скале, где живет Норинас, отец ветров…

— Юрате в третий раз испросит у него позволения забрать к себе свою единственную внучку, поселить ее в хрустальном дворце на дне самого синего моря – но Владыка Ветров снова скажет «Нет!». И тогда Юрате крикнет в сердцах: «Так пусть же тогда не достанется никому, ни морю, ни ветру!» и хлопнет в ладоши дважды и еще дважды. И ты превратишься в чайку – тоскующую о море, жаждущую ветра...

— Откуда ты знаешь??!! — Гарчи вскинулась, уставившись на незнакомца с удивлением и возмущением. Потом сникла. Аэрли, тревожно курлыкнув, слетел с балки, где он дремал последние полчаса в обществе дряхлой летучей мыши. Пристроился у Гарчи на плече, обняв ее за шею хвостом. Попытался заглянуть девушке в глаза, смешно выгнув шею, но не удержался и плюхнулся ей на колени, жалобно пискнув. Гарчи улыбнулась сквозь слезы. Потом вздрогнула – незваный гость положил ей на плечо тяжелую, горячую ладонь, и, наклонившись, прошептал в самое ухо:

— Мне про тебя бабушка надвое сказала. Пойдешь со мной?

Гарчи недоверчиво посмотрела на незнакомца – хотя, какой же он теперь незнакомец – и неуверенно покачала головой.

— Юрате не отпустит. Да и я не смогу без моря…

— Почему же без моря? Мы же не убегать будем… — и гость показал ей свою открытую ладонь. Там, раскинувшись огромными крыльями поперек линии жизни, парил над волнами альбатрос, повелитель моря и ветра…

— Нельзя сделать выбор между двумя частями своей души, Пергяле. Юрате и Норинас никак не поймут этого, ослепленные своей любовью к тебе и сломленные утратой… Но все остальные знают – девочке с морем в глазах и ветром в голове положены вовсе не чаячьи крылья… Верно, дракон?

Аэрли, привстав на задние лапки, самодовольно раздулся и испустил свой любимый боевой клич:

— Рррррриллли-тин! Тин!

Гарчи рассмеялась. Почувствовала, как странно – легко и пусто – становится у нее в голове. Вскочила на ноги, позабыв об Аэрли – тот с сердитым шипением плюхнулся на пол и тут же взвился в воздух.

— Раз так, я пойду с тобой, странник! — закричала Гарчи, сама удивляясь своему задору. Заглянула гостю в глаза – и утонула в их фиалковой глубине.

— Какой же я тебе странник, Пергяле. Я брат твой, морской пилигрим-буревестник… Мое имя Талас.

И он протянул ей руку. На раскрытой ладони его парил поперек линии жизни огромный альбатрос, нежась в лучах заходящего солнца. Под ним, почти касаясь волны кончиком крыла, кружил альбатрос поменьше. А в самой вышине, под носом у недовольных звезд, метался золотистой молнией маленький дракон размером с кошку…



kroharat: (замечталась)
Заповедник Сказок

И снова к "Чемпионату изящного хвастовства" в Заповеднике Сказок :) Люблю хвастаться. :))

Был промозглый и мрачноватый декабрьский вечер. С реки тянуло сыростью. На улицах начинали потихоньку рыжеть фонари. Грызуччи и Бурчалли работали, как обычно, в своей мастерской в мансарде старого дома - Грызуччи старательно орудовал стамеской, а Бурчалли что-то помешивал в котелке над очагом. Вдруг - трах-тарарах! -сквозь слуховое окошко к ним ввалилась троица припорошенных снегом и пряничными крошками книжных дракончиков Тутти. Отряхнувшись от крошек и почти расстаявших снежинок (Бурчалли недовольно поморщился, а Грызуччи тоскливо вздохнул - сегодня была его очередь убирать мастерскую), дракончики чинно уселись рядком на каминную полку, и Доннерветтер, как самый старший, вежливо поинтересовался:
- Почтенные гномы, а правда, что вы можете сделать волшебную карамель совершенно любой формы?

Тут, наверное, следует сделать отступление и рассказать тебе, уважаемый читатель, кто есть кто в этой сказке. С книжными дракончиками Тутти ты, должно быть, уже знаком. А Грызуччи и Бурчалли - это гномы. Да-да, самые настоящие гномы - у них длинные полосатые колпаки с помпонами (у Грызуччи в красную полоску, а у Бурчалли в синюю), гольфы до колен, деревянные сабо и широкие кушаки - на них гномы вешают свои инструменты. У Грызуччи это набор маленьких напильников, стамесочек и причудливой формы крючочков, а у Бурчалли - поварешки, ложки и мерные мензурочки самых разных размеров. Грызуччи и Бурчалли - конфетные гномы. Они делают конфеты и варят карамель.
Ты, дорогой читатель, видел, должно быть, большие карамельные конфеты на палочках, с рисунками и узорами, с радужными спиральками и завлекательными цветными пятнами? Марципановые домики, паравозики из нуги с колесами из орехов, шоколадных мишек и зайчиков? Так вот, к таким примитивным сладостям Грызуччи и Бурчалли не имеют совершенно никакого отношения. Ибо конфеты и карамель, изготовленные умелыми руками гномов, обладают не только рядом совершенно особенных вкусов, но и набором волшебных свойств ... Впрочем, тсссс, ты сейчас все поймешь сам.  Послушаем, о чем, совещаются конфетные гномы и книжные дракончики.

- Почтенные гномы, а правда, что вы можете сделать волшебную карамель совершенно любой формы?
Грызуччи важно кивнул, а Бурчалли, отложив поварешку и засунув большие пальцы за край кушака, принялся перечислять:
- Карамель, шолокадные конфеты и батончики, прозрачные монпаньсье, лакричные палочки и тягучую нугу. Халву, фруктовые пастилки, мармелад, желейные конфетки и драже с начинкой из орехов и сухофруктов. Рахат-лукум, пахлаву, чурчхеллу, курабье, цукаты, козинаки...
- Стоп-стоп-стоп! Прости, уважаемый гном, но если ты намерен перечислить все возможные виды сладостей, мы не закончим до Пасхи, а дело у нас весьма срочное.
Бурчалли недовольно поморщился. Он терпеть не мог, когда его перебивали. Грызуччи тихонько хихикнул.
- Что за дело-то, господа дракончики? Вы обнаружили новую книгу старинных рецептов и хотите попробовать приготовить пипаркукас к Рождеству?
Висли при слове "пипаркукас" заинтересованно завозился, но Доннерветтер строго шикнул на него и снова обратился к гномам:
- Видите ли, достопочтенные гномы, мы столкнулись с проблемой, справиться с которой без вашей помощи не в силах. Так сложилось, что этой зимой в нашем доме гостит племянник Господина Сказочника...
- Совершенно несносный мальчишка! Он дергает за хвост кота, кидает в птиц камни вместо пряничных крошек, совершенно не любит читать и - подумать только!!! - ворует наши имбирные коржики!!! - Пуцли в порыве праведного гнева так разошелся, что свалился с каминной полки прямо в корзину, куда гномы выгребали золу из очага. Комната тут же наполнилась облаком радужной пыли. Отчетливо запахло жженой карамелью.
Доннерветтер осуждающе посмотрел на младшего братца и ликвидировал беспорядок, замысловато взмахнув хвостом. Пуцли устроился на подоконнике, виновато сопя.
- Как бы то ни было, мальчику нужно сделать рождественский подарок. В силу наших природных свойств, мы можем подарить ему только книгу - но, как справедливо заметил мой несдержанный собрат, - Пуцли на подоконнике горестно вздохнул и спрятал морду под крыло, - мальчик совершенно не способен к восприятию печатного слова. С книгами он обращается просто варварски - Господин Сказочник даже вынужден был запретить ему посещать нашу домашнюю библиотеку. Мы всячески пытались выяснить - быть может, ребенок любит сказки или приключения, истории о древних цивилизациях или рассказы о животных...
- Но он любит только набивать сладостями живот! - возмущенно заверещал с каминной полки Висли. И тут же перелетел на подоконник к Пуцли, подальше от возмущенно сверкнувшего глазами Доннерветтера.
- И вот мы подумали, что если бы вы, почтеннейшие гномы, смогли изготовить для нас карамельную книгу, обладающую определенными свойствами...
Грызуччи радостно сверкнул глазами, а Бурчалли победно потряс поварешкой - гномы обожали сложные заказы. Дракончики, слетевшись на рабочий стол, принялись шушукаться и наперебой выкрикивать, какими же именно свойствами должна обладать карамельная книга. Грызуччи важно прохаживался вдоль полки с волшебными ингридиентами, а Бурчалли деловидо разводил огонь под небольшой жаровенкой, бормоча что-то под нос.
Летучая мышь, летевшая куда-то по своим делам, с изумлением заглянула в слуховое окно - оно единственное гостеприимно рыжело среди давно уже заснувших городских крыш... Внутри дракончики, рядком сидя на каминной полке, горланили какую-то песню, а гномы, улыбаясь в бороды, колдовали над рабочим столом.
"Ну и ну," - подумала мышь. Но никому ничего не сказала.

Следующим утром троица дракончиков сладко дрыхла среди книжных полок, когда Господин Сказочник, сердито ругаясь, вошел в библиотеку и громко хлопнул дверью. Так громко, что Висли, спавший на верхней полке стеллажа с кулинарными книгами, с перепугу рухнул вниз и едва успел зацепиться кончиком хвоста за перекладину - а не то пришлось бы ему свести близкое знакомство с большим африканским кактусом, нахохленно живущим в глиняной кадке между секциями технических стправочников и средневековых трактатов.
- Черт знает что такое! - возмущался Господин Сказочник. - Этот невыносимый ребенок выдрал три листа из ценнейшей книги по применению настойки мандрагоры в домашних условия - ему, видишь ли, приспичило сделать самолетик... Самолетик!
Тутти, довольно переглянувшись, окружили Господина Сказочника и, толкая его хвостами, заставили подойти к столу у окна. Там, на бардовом сукне, лежала прекрасная, красочная, невозможно пахнущая карамелью книга. По центру шоколадной обложки большими буквами из зеленой глазури было написано: "Книга для непоседливых мальчишек". Внизу красовалась аккуратно выложенная цукатами рогатка и сломанный велосипед.
- Это еще что? - возмутился было Господин Сказочник, но приглядевшись внимательнее, разулыбался и осторожно приподнял обложку. На тончайших листах из фруктовых и сахарных пастилок копошились марципановые и карамельные буквы, рисунки и схемы - "Как сделать идеальную рогатку", "О свойствах луж", "Сто способов облизать сосульку", "О котомучении и котовоспитании", "Об аэродинамических свойствах бумажных самолетиков"...
- Это что же... Съесть можно, только прочитав, я правильно понимаю?
Дракончики утвердительно закивали, довольно посверкивая глазами.
- А на месте съеденных страниц будут появляться новые?
Тутти закивали еще сильнее, а Пуцли даже взлетел и сделал пару радостных пируэтов.
- Хорошие вы мои! - умилился Господин Сказочник, обняв всех дракончиков разом. - Да это же самая восхитительная книга из всех, что мне доводилось когда-либо видеть! Самая вкусная! И, к тому же, самая своевременная! Да, но это же Рождественский подарок... - Господин Сказочник на минуту задумался, а потом расплылся в улыбке. -  А что вы скажете, друзья мои, если Рождество в нашем доме наступит уже сегодня?!

kroharat: (замечталась)
Заповедник Сказок 

И снова к "Чемпионату изящного хвастовства" в Заповеднике Сказок :) Люблю хвастаться. :))

Был промозглый и мрачноватый декабрьский вечер. С реки тянуло сыростью. На улицах начинали потихоньку рыжеть фонари. Грызуччи и Бурчалли работали, как обычно, в своей мастерской в мансарде старого дома - Грызуччи старательно орудовал стамеской, а Бурчалли что-то помешивал в котелке над очагом. Вдруг - трах-тарарах! -сквозь слуховое окошко к ним ввалилась троица припорошенных снегом и пряничными крошками книжных дракончиков Тутти. Отряхнувшись от крошек и почти расстаявших снежинок (Бурчалли недовольно поморщился, а Грызуччи тоскливо вздохнул - сегодня была его очередь убирать мастерскую), дракончики чинно уселись рядком на каминную полку, и Доннерветтер, как самый старший, вежливо поинтересовался:
- Почтенные гномы, а правда, что вы можете сделать волшебную карамель совершенно любой формы?

Тут, наверное, следует сделать отступление и рассказать тебе, уважаемый читатель, кто есть кто в этой сказке. С книжными дракончиками Тутти ты, должно быть, уже знаком. А Грызуччи и Бурчалли - это гномы. Да-да, самые настоящие гномы - у них длинные полосатые колпаки с помпонами (у Грызуччи в красную полоску, а у Бурчалли в синюю), гольфы до колен, деревянные сабо и широкие кушаки - на них гномы вешают свои инструменты. У Грызуччи это набор маленьких напильников, стамесочек и причудливой формы крючочков, а у Бурчалли - поварешки, ложки и мерные мензурочки самых разных размеров. Грызуччи и Бурчалли - конфетные гномы. Они делают конфеты и варят карамель. 
Ты, дорогой читатель, видел, должно быть, большие карамельные конфеты на палочках, с рисунками и узорами, с радужными спиральками и завлекательными цветными пятнами? Марципановые домики, паравозики из нуги с колесами из орехов, шоколадных мишек и зайчиков? Так вот, к таким примитивным сладостям Грызуччи и Бурчалли не имеют совершенно никакого отношения. Ибо конфеты и карамель, изготовленные умелыми руками гномов, обладают не только рядом совершенно особенных вкусов, но и набором волшебных свойств ... Впрочем, тсссс, ты сейчас все поймешь сам.  Послушаем, о чем, совещаются конфетные гномы и книжные дракончики.

- Почтенные гномы, а правда, что вы можете сделать волшебную карамель совершенно любой формы?
Грызуччи важно кивнул, а Бурчалли, отложив поварешку и засунув большие пальцы за край кушака, принялся перечислять:
- Карамель, шолокадные конфеты и батончики, прозрачные монпаньсье, лакричные палочки и тягучую нугу. Халву, фруктовые пастилки, мармелад, желейные конфетки и драже с начинкой из орехов и сухофруктов. Рахат-лукум, пахлаву, чурчхеллу, курабье, цукаты, козинаки...
- Стоп-стоп-стоп! Прости, уважаемый гном, но если ты намерен перечислить все возможные виды сладостей, мы не закончим до Пасхи, а дело у нас весьма срочное.
Бурчалли недовольно поморщился. Он терпеть не мог, когда его перебивали. Грызуччи тихонько хихикнул.
- Что за дело-то, господа дракончики? Вы обнаружили новую книгу старинных рецептов и хотите попробовать приготовить пипаркукас к Рождеству?
Висли при слове "пипаркукас" заинтересованно завозился, но Доннерветтер строго шикнул на него и снова обратился к гномам:
- Видите ли, достопочтенные гномы, мы столкнулись с проблемой, справиться с которой без вашей помощи не в силах. Так сложилось, что этой зимой в нашем доме гостит племянник Господина Сказочника...
- Совершенно несносный мальчишка! Он дергает за хвост кота, кидает в птиц камни вместо пряничных крошек, совершенно не любит читать и - подумать только!!! - ворует наши имбирные коржики!!! - Пуцли в порыве праведного гнева так разошелся, что свалился с каминной полки прямо в корзину, куда гномы выгребали золу из очага. Комната тут же наполнилась облаком радужной пыли. Отчетливо запахло жженой карамелью.
Доннерветтер осуждающе посмотрел на младшего братца и ликвидировал беспорядок, замысловато взмахнув хвостом. Пуцли устроился на подоконнике, виновато сопя.
- Как бы то ни было, мальчику нужно сделать рождественский подарок. В силу наших природных свойств, мы можем подарить ему только книгу - но, как справедливо заметил мой несдержанный собрат, - Пуцли на подоконнике горестно вздохнул и спрятал морду под крыло, - мальчик совершенно не способен к восприятию печатного слова. С книгами он обращается просто варварски - Господин Сказочник даже вынужден был запретить ему посещать нашу домашнюю библиотеку. Мы всячески пытались выяснить - быть может, ребенок любит сказки или приключения, истории о древних цивилизациях или рассказы о животных...
- Но он любит только набивать сладостями живот! - возмущенно заверещал с каминной полки Висли. И тут же перелетел на подоконник к Пуцли, подальше от возмущенно сверкнувшего глазами Доннерветтера.
- И вот мы подумали, что если бы вы, почтеннейшие гномы, смогли изготовить для нас карамельную книгу, обладающую определенными свойствами...
Грызуччи радостно сверкнул глазами, а Бурчалли победно потряс поварешкой - гномы обожали сложные заказы. Дракончики, слетевшись на рабочий стол, принялись шушукаться и наперебой выкрикивать, какими же именно свойствами должна обладать карамельная книга. Грызуччи важно прохаживался вдоль полки с волшебными ингридиентами, а Бурчалли деловидо разводил огонь под небольшой жаровенкой, бормоча что-то под нос.
Летучая мышь, летевшая куда-то по своим делам, с изумлением заглянула в слуховое окно - оно единственное гостеприимно рыжело среди давно уже заснувших городских крыш... Внутри дракончики, рядком сидя на каминной полке, горланили какую-то песню, а гномы, улыбаясь в бороды, колдовали над рабочим столом.
"Ну и ну," - подумала мышь. Но никому ничего не сказала.

Следующим утром троица дракончиков сладко дрыхла среди книжных полок, когда Господин Сказочник, сердито ругаясь, вошел в библиотеку и громко хлопнул дверью. Так громко, что Висли, спавший на верхней полке стеллажа с кулинарными книгами, с перепугу рухнул вниз и едва успел зацепиться кончиком хвоста за перекладину - а не то пришлось бы ему свести близкое знакомство с большим африканским кактусом, нахохленно живущим в глиняной кадке между секциями технических стправочников и средневековых трактатов.
- Черт знает что такое! - возмущался Господин Сказочник. - Этот невыносимый ребенок выдрал три листа из ценнейшей книги по применению настойки мандрагоры в домашних условия - ему, видишь ли, приспичило сделать самолетик... Самолетик!
Тутти, довольно переглянувшись, окружили Господина Сказочника и, толкая его хвостами, заставили подойти к столу у окна. Там, на бардовом сукне, лежала прекрасная, красочная, невозможно пахнущая карамелью книга. По центру шоколадной обложки большими буквами из зеленой глазури было написано: "Книга для непоседливых мальчишек". Внизу красовалась аккуратно выложенная цукатами рогатка и сломанный велосипед.
- Это еще что? - возмутился было Господин Сказочник, но приглядевшись внимательнее, разулыбался и осторожно приподнял обложку. На тончайших листах из фруктовых и сахарных пастилок копошились марципановые и карамельные буквы, рисунки и схемы - "Как сделать идеальную рогатку", "О свойствах луж", "Сто способов облизать сосульку", "О котомучении и котовоспитании", "Об аэродинамических свойствах бумажных самолетиков"...
- Это что же... Съесть можно, только прочитав, я правильно понимаю?
Дракончики утвердительно закивали, довольно посверкивая глазами.
- А на месте съеденных страниц будут появляться новые?
Тутти закивали еще сильнее, а Пуцли даже взлетел и сделал пару радостных пируэтов.
- Хорошие вы мои! - умилился Господин Сказочник, обняв всех дракончиков разом. - Да это же самая восхитительная книга из всех, что мне доводилось когда-либо видеть! Самая вкусная! И, к тому же, самая своевременная! Да, но это же Рождественский подарок... - Господин Сказочник на минуту задумался, а потом расплылся в улыбке. -  А что вы скажете, друзья мои, если Рождество в нашем доме наступит уже сегодня?!

kroharat: (хомкин)
Заповедник Сказок  

К «Чемпионату изящного хвастовства» в Заповеднике Сказок

Знаете ли вы, кто самый лучший на свете зверь? Это хомяк! Да-да, самый лучший зверь на свете – это именно хомяк. Почему? А все очень просто.

Во-первых, хомяк – он рыжий. Совершенно восхитительный, волшебно-рыжий, солнечно-апельсиновый зверь, причем независимо от цвета шерстки. Рыжесть – это такое природное свойство хомяков, оно у них передается по наследству. Рыжесть – это солнечные веснушки, пахнущие Рождеством мандаринки, полосатые чулки до колен, мягкие сливочные ириски, шуршачая оберточная бумага от неожиданных подарков, смешные кучеряшки и рыжехвостые воздушные змеи.

Во-вторых, хомяк – он толстый. Восхитительно толстый и мягкий зверь в шерстяную складочку, которого можно тискать, жамкать, обнимать и прижимать к груди, спать с ним в обнимку, кормить кашеладными кафнетами с ладошки и яблочным штруделем с большой полосатой тарелки. Его можно гладить по шерстке, чесать ему ухи и пузико и всячески его баловать. И еще угощать плюшками, да.

В-третьих, хомяк – он маленький. Пушистый обаятельный зверек удобного размера, которого так славно прятать в ладошке. Его можно всюду носить с собой, в кармане, капюшоне или запазухой, а он будет щекотать вас мягким носом или тихонько фунькать на ухо незатейливые истории и добрые сказки с рыжинкой. Хомяка можно скрыть от других, и никто не будет знать, что у вас где-то внутри – хомяк. Но вы-то будете знать. И ваш внутренний хомяк будет согревать вас всегда, что бы ни происходило снаружи.

В-четвертых, хомяк – он теплый. Тяжелая тепленькая тушка, 400 граммов (а то и больше) сплошной душевной теплоты и обаяния, гарантированный подниматель настроения в самую хмурую и слякотную погоду. Об него славно греть озябшие руки и нос, зарываться пальцами в густую шерстку и понимать, что совсем скоро обязательно наступит лето. Даже если на дворе начало декабря.

В-пятых, хомяк – он волшебный. Очень волшебный, сказочный зверь, с которым вечно приключаются всякие забавные истории и необъяснимые явления. И если у вас есть свой хомяк, то и с вами непременно начнут случаться всякие странности и чудесатости. А кто же откажется от лишней чудесатости в жизни?!

Есть еще много всяких «в-шестых», «в-седьмых», «в сорок третьих» и «в сто двадцать пятых», но я вам не буду их перечислять. Потому что и так понятно, что самый лучший на свете зверь – это хомяк. Правда же? :)



kroharat: (хомкин)
Заповедник Сказок  

К «Чемпионату изящного хвастовства» в Заповеднике Сказок
 

Знаете ли вы, кто самый лучший на свете зверь? Это хомяк! Да-да, самый лучший зверь на свете – это именно хомяк. Почему? А все очень просто.

Во-первых, хомяк – он рыжий. Совершенно восхитительный, волшебно-рыжий, солнечно-апельсиновый зверь, причем независимо от цвета шерстки. Рыжесть – это такое природное свойство хомяков, оно у них передается по наследству. Рыжесть – это солнечные веснушки, пахнущие Рождеством мандаринки, полосатые чулки до колен, мягкие сливочные ириски, шуршачая оберточная бумага от неожиданных подарков, смешные кучеряшки и рыжехвостые воздушные змеи.

Во-вторых, хомяк – он толстый. Восхитительно толстый и мягкий зверь в шерстяную складочку, которого можно тискать, жамкать, обнимать и прижимать к груди, спать с ним в обнимку, кормить кашеладными кафнетами с ладошки и яблочным штруделем с большой полосатой тарелки. Его можно гладить по шерстке, чесать ему ухи и пузико и всячески его баловать. И еще угощать плюшками, да.

В-третьих, хомяк – он маленький. Пушистый обаятельный зверек удобного размера, которого так славно прятать в ладошке. Его можно всюду носить с собой, в кармане, капюшоне или запазухой, а он будет щекотать вас мягким носом или тихонько фунькать на ухо незатейливые истории и добрые сказки с рыжинкой. Хомяка можно скрыть от других, и никто не будет знать, что у вас где-то внутри – хомяк. Но вы-то будете знать. И ваш внутренний хомяк будет согревать вас всегда, что бы ни происходило снаружи.

В-четвертых, хомяк – он теплый. Тяжелая тепленькая тушка, 400 граммов (а то и больше) сплошной душевной теплоты и обаяния, гарантированный подниматель настроения в самую хмурую и слякотную погоду. Об него славно греть озябшие руки и нос, зарываться пальцами в густую шерстку и понимать, что совсем скоро обязательно наступит лето. Даже если на дворе начало декабря.

В-пятых, хомяк – он волшебный. Очень волшебный, сказочный зверь, с которым вечно приключаются всякие забавные истории и необъяснимые явления. И если у вас есть свой хомяк, то и с вами непременно начнут случаться всякие странности и чудесатости. А кто же откажется от лишней чудесатости в жизни?!

Есть еще много всяких «в-шестых», «в-седьмых», «в сорок третьих» и «в сто двадцать пятых», но я вам не буду их перечислять. Потому что и так понятно, что самый лучший на свете зверь – это хомяк. Правда же? :)


kroharat: (крылья за решеткой)
Заповедник Сказок
Для Арины
— Угадай, что я тебе принес, малыш,— Сергей осторожно присел на край широкой больничной кровати и состроил хитрую рожицу, словно готовясь вытащить из волшебной шляпы длинноухого зайца. Кристина устало улыбнулась и чуть заметно пожала плечами:

— Не знаю, Серенький… Ты вечно выдумываешь всякие забавные глупости…

Кажется, она хотела добавить что-то еще, но приступ мучительного кашля жадно заглотил все слова и остатки дыхания в придачу. Откашлявшись, Кристина в изнеможении опустила голову на подушку. Сергей осторожно поправил пластиковые щупальца кислородной канюли.

— Вечно ты так, сестрёныш. Нет бы, доставить брату удовольствие и немножко помучится с догадками – а ты сразу начинаешь демонстративно умирать…

Кристина чуть дернула уголками губ, и по лицу ее словно пробежала тень легкой улыбки. Сергей единственный способен был шутить о ее болезни, дразниться и громко смеяться в ее присутствии – и за это она была ему благодарна. Постные сочувствующие лица и нарочито приглушенные голоса остальной родни вызывали в ней острое желание орать, кидаться подушками и бить об стену тарелки.

— Ладно, сёстр, так и быть, не буду тебя терзать. Смотри! — исключительно из вредности покопавшись пару минут в кармане небрежно брошенного на кресло халата, Сергей вытащил на волю что-то белое и шерстяное.

— Ой… Сережка, это что, медведик?

Сергей важно кивнул, улыбаясь до ушей, и протянул сестре небольшого игрушечного медвежонка – как раз такого, чтобы уютно устроиться на изящной женской ладошке.

— Серенький, ты обормот. С какой стати медведь-то? – Кристина теперь улыбнулась по-настоящему. Растрепала аккуратную Сергееву прическу, чуть подергала за смоляные пряди с едва заметными нитками седины на висках.

— Видишь ли, сёстр… у него на пузе карман. — Сергей, чуть потеснив сестру, улегся с ней рядом поверх одеяла и закинул руки за голову. — Карман на пузе, да. Заметь – не в жилете, не в рубашке и не на свитере – а именно в самом медвежачьем пузе. Карман. Я считаю, этот феномен заслуживает пристального изучения, — Сергей искоса глянул на сестру и широко улыбнулся. Кристина хихикнула.

— Феномен напузного кармана… Ох, Серенький!

Она принялась вертеть в руках игрушку, пряча усмешку в уголках глаз. На мягком ворсистом пузике и правда обнаружился почти незаметный, крохотный карманчик. На шее у медвежонка был повязан длинный шарф с кисточками, маленькие карие пуговицы глАзок глядели по-доброму, живо поблескивая в неярком свете ночника и голубовато светящихся в изголовье мониторов.

— Ну и как ты думаешь, зачем ему на пузе карман? — Кристина, не выпуская зверика из рук, несильно пихнула брата локтем. Сергей, встрепенувшись, принялся вещать, оживленно размахивая руками:

— Ну сама подумай, сёстр… Иметь напузный карман – это же очень удобно. Во-первых, туда можно складывать малину. Березовую кору, сушеные грибы, сено, вчерашние газеты и рекламные буклетики… Ну, или, к примеру, ириски, — не прерываясь, Сергей вытащил из кармана ириску, развернул шуршащий фантик и быстро запихал ее в рот. Потом покосился на сестру – та выгнула бровь, притворно возмущаясь – и протянул ей такую же ириску, важно прошуршав оберткой. — Во-вторых, в кармане можно греть лапы – ну или, по крайней мере, одну лапу, — накрыв левую ладошку сестры своей ладонью, Сергей сжал ее холодные пальцы. — Кроме того, если это правильный карман – а мы же не сомневаемся, что карман на пузе у медведя правильный – там всегда можно обнаружить что-то неожиданное и интересное…

Чуть скрипнув, приоткрылась дверь.

— Доктор Гофман…

Кристина и Сергей обернулись одновременно. Потом Кристина, сникнув, закрыла глаза и отвернулась.

— Да? — Сергей вопросительно глянул на робко топчущуюся в дверях медсестру.

— Доктор Гофман, вас ждут в «приемнике», они пытались найти вас по пейджеру…

— Я сейчас буду.

Медсестра, кивнув, тихо прикрыла за собой дверь. Сергей, тяжело вздохнув, приподнялся на локтях, а потом рывком сел на кровати.

— Сестрёныш…

Кристина чуть дернула плечом, но не обернулась. Сергей вскочил, обошел кровать и присел на корточки, пытаясь разглядеть ее лицо.

— Крис, ты что, ревешь? Ну воот… Напузный карман совершенно не подходит для хранения мокрых слез, так и знай!

Кристина, всхлипнув, рассмеялась сквозь слезы. Сергей бережно поцеловал ее в макушку и встал.

— Я еще зайду, малыш. А ты пока думай, зачем медведю напузный карман…

Нащупав в кармане отключенный пейджер, Сергей подхватил с кресла халат и поспешно вышел.

Кристина, уткнувшись носом в подушку и прижимая к груди медвежонка, затихла.

Через четверть часа в комнату неслышно зашла медсестра. Привычно мазнув взглядом по мониторам, она заботливо накинула поверх одеяла теплый шерстяной плед – рубиново-красный, в белую шотландскую клеточку. Так же неслышно вышла – но непрочный сон потревоженной птахой вспорхнул к потолку и Кристина завозилась, пытаясь устроиться поудобнее. Поднесла к глазам медвежонка, покрутила, спрятала в ладошке.

— Зачем медведю карман на пузе… зачем… зачем…

Рука ее машинально собирала с ненового уже пледа маленькие шерстяные катышки.

— Смешной ты, Сережка, — собрав катышки в один небольшой комочек, Кристина осторожно опустила его в медвежий кармашек. — В кармане на пузе медведик хранит свое сердце… Твое сердце и мое сердце… Иначе для чего еще нужны были бы на свете маленькие шерстяные медведики?

kroharat: (крылья за решеткой)
Заповедник Сказок 
Для Арины

— Угадай, что я тебе принес, малыш,— Сергей осторожно присел на край широкой больничной кровати и состроил хитрую рожицу, словно готовясь вытащить из волшебной шляпы длинноухого зайца. Кристина устало улыбнулась и чуть заметно пожала плечами:

— Не знаю, Серенький… Ты вечно выдумываешь всякие забавные глупости…

Кажется, она хотела добавить что-то еще, но приступ мучительного кашля жадно заглотил все слова и остатки дыхания в придачу. Откашлявшись, Кристина в изнеможении опустила голову на подушку. Сергей осторожно поправил пластиковые щупальца кислородной канюли.

— Вечно ты так, сестрёныш. Нет бы, доставить брату удовольствие и немножко помучится с догадками – а ты сразу начинаешь демонстративно умирать…

Кристина чуть дернула уголками губ, и по лицу ее словно пробежала тень легкой улыбки. Сергей единственный способен был шутить о ее болезни, дразниться и громко смеяться в ее присутствии – и за это она была ему благодарна. Постные сочувствующие лица и нарочито приглушенные голоса остальной родни вызывали в ней острое желание орать, кидаться подушками и бить об стену тарелки.

— Ладно, сёстр, так и быть, не буду тебя терзать. Смотри! — исключительно из вредности покопавшись пару минут в кармане небрежно брошенного на кресло халата, Сергей вытащил на волю что-то белое и шерстяное.

— Ой… Сережка, это что, медведик?

Сергей важно кивнул, улыбаясь до ушей, и протянул сестре небольшого игрушечного медвежонка – как раз такого, чтобы уютно устроиться на изящной женской ладошке.

— Серенький, ты обормот. С какой стати медведь-то? – Кристина теперь улыбнулась по-настоящему. Растрепала аккуратную Сергееву прическу, чуть подергала за смоляные пряди с едва заметными нитками седины на висках.

— Видишь ли, сёстр… у него на пузе карман. — Сергей, чуть потеснив сестру, улегся с ней рядом поверх одеяла и закинул руки за голову. — Карман на пузе, да. Заметь – не в жилете, не в рубашке и не на свитере – а именно в самом медвежачьем пузе. Карман. Я считаю, этот феномен заслуживает пристального изучения, — Сергей искоса глянул на сестру и широко улыбнулся. Кристина хихикнула.

— Феномен напузного кармана… Ох, Серенький!

Она принялась вертеть в руках игрушку, пряча усмешку в уголках глаз. На мягком ворсистом пузике и правда обнаружился почти незаметный, крохотный карманчик. На шее у медвежонка был повязан длинный шарф с кисточками, маленькие карие пуговицы глАзок глядели по-доброму, живо поблескивая в неярком свете ночника и голубовато светящихся в изголовье мониторов.

— Ну и как ты думаешь, зачем ему на пузе карман? — Кристина, не выпуская зверика из рук, несильно пихнула брата локтем. Сергей, встрепенувшись, принялся вещать, оживленно размахивая руками:

— Ну сама подумай, сёстр… Иметь напузный карман – это же очень удобно. Во-первых, туда можно складывать малину. Березовую кору, сушеные грибы, сено, вчерашние газеты и рекламные буклетики… Ну, или, к примеру, ириски, — не прерываясь, Сергей вытащил из кармана ириску, развернул шуршащий фантик и быстро запихал ее в рот. Потом покосился на сестру – та выгнула бровь, притворно возмущаясь – и протянул ей такую же ириску, важно прошуршав оберткой. — Во-вторых, в кармане можно греть лапы – ну или, по крайней мере, одну лапу, — накрыв левую ладошку сестры своей ладонью, Сергей сжал ее холодные пальцы. — Кроме того, если это правильный карман – а мы же не сомневаемся, что карман на пузе у медведя правильный – там всегда можно обнаружить что-то неожиданное и интересное…

Чуть скрипнув, приоткрылась дверь.

— Доктор Гофман…

Кристина и Сергей обернулись одновременно. Потом Кристина, сникнув, закрыла глаза и отвернулась.

— Да? — Сергей вопросительно глянул на робко топчущуюся в дверях медсестру.

— Доктор Гофман, вас ждут в «приемнике», они пытались найти вас по пейджеру…

— Я сейчас буду.

Медсестра, кивнув, тихо прикрыла за собой дверь. Сергей, тяжело вздохнув, приподнялся на локтях, а потом рывком сел на кровати.

— Сестрёныш…

Кристина чуть дернула плечом, но не обернулась. Сергей вскочил, обошел кровать и присел на корточки, пытаясь разглядеть ее лицо.

— Крис, ты что, ревешь? Ну воот… Напузный карман совершенно не подходит для хранения мокрых слез, так и знай!

Кристина, всхлипнув, рассмеялась сквозь слезы. Сергей бережно поцеловал ее в макушку и встал.

— Я еще зайду, малыш. А ты пока думай, зачем медведю напузный карман…

Нащупав в кармане отключенный пейджер, Сергей подхватил с кресла халат и поспешно вышел.

Кристина, уткнувшись носом в подушку и прижимая к груди медвежонка, затихла.

Через четверть часа в комнату неслышно зашла медсестра. Привычно мазнув взглядом по мониторам, она заботливо накинула поверх одеяла теплый шерстяной плед – рубиново-красный, в белую шотландскую клеточку. Так же неслышно вышла – но непрочный сон потревоженной птахой вспорхнул к потолку и Кристина завозилась, пытаясь устроиться поудобнее. Поднесла к глазам медвежонка, покрутила, спрятала в ладошке.

— Зачем медведю карман на пузе… зачем… зачем…

Рука ее машинально собирала с ненового уже пледа маленькие шерстяные катышки.

— Смешной ты, Сережка, — собрав катышки в один небольшой комочек, Кристина осторожно опустила его в медвежий кармашек. — В кармане на пузе медведик хранит свое сердце… Твое сердце и мое сердце… Иначе для чего еще нужны были бы на свете маленькие шерстяные медведики?

kroharat: (замечталась)
Заповедник Сказок  
В "Заповеднике" новый проект - День Мишки Косолапого. У меня сказка получилась странная, и медведь в ней только с самого краешку потоптался - но у меня теперь все сказки странные. ) Если успею до среды, повешу еще одну, розовосопельную сказку - совсем не странную и очень про медведя ))


В комнате витал незримый дух Рождества. Маришка втянула носом воздух и восторженно захлопала в ладоши. Пахло ее любимым печеньем с имбирем и корицей, пахло ванилью и нагретым воском свечей, пахло шоколадом и мандаринами, смолистой сосновой хвоей и первым снегом. Маришка почувствовала, как лежащие у нее на плечах тяжелые ладони пана Збышека легонько подтолкнули ее вперед.

— Ну же, детка, заходи. Поищи под елкой подарки…

Робко переступив порог, Маришка остановилась, с восхищением глядя на пушистую лесную красавицу. Ель стояла в углу, у негромко потрескивающего камина, от которого волнами расходилось приятное, уютное домашнее тепло. Комната была погружена в полумрак – горела всего пара свечей на каминной полке – и оттого нарядные, блестящие елочные украшения на широких еловых лапах мерцали чуть таинственно и загадочно. Мишура и серебристые блестки укутывали ель со всех сторон, чуть заметно раскачивались важные матовые шары, неслышно позванивали расписные колокольчики, перешептывались конфеты и орехи, обернутые золотистой шуршащей фольгой. Забавные елочные игрушки в форме смешных человечков и лесных зверьков водили на ветвях хороводы и спешили друг к другу в гости. Завороженная игрой света и теней, Маришка не сразу заметила под елкой горку пестрых коробок, пакетов и свертков, перетянутых шелковыми лентами.

— Подарки!

Маришка упала на коленки на толстый ворс ковра и почти целиком скрылась под елкой. Послышался шелест оберточной бумаги, возня и приглушенные радостные писки – девочка распаковывала подарки. Пан Збышек довольно улыбнулся в свои пышные, горчичного цвета усы. Ему хотелось порадовать маленькую сиротку, и он радовался, что затея удалась. Вдруг из-под елки появилось раскрасневшееся, светящееся счастьем лицо Маришки.

— Медведик, дядя! Медведик! — девочка прижимала к груди небольшого, слегка потрепанного игрушечного медведя, набитого опилками и оттого довольно тяжелого. На медведе был пестрый жилет, вязаный шарф и шапочка с помпоном – их смастерила жена пана Збышека, пани Милена, из остатков шерстяной пряжи и пестрых лоскутков. Маришка обнимала медведя изо всех сил, словно боялась потерять только что обретенного друга.

— Медведик, дядя! Тот самый медведик, из моих снов…

Выбравшись из-под елки и совершенно забыв про остальные подарки, Маришка, по-прежнему прижимая к груди игрушку, бросилась к окну. Оттуда в лицо ей дохнула морозная, изукрашенная звездами и инеем ночь. Пристально вглядываясь в царящую за окном непроглядную тьму, Маришка бормотала, поглаживая медведика: «Вот сейчас… сейчас появится Королева Ночи… а за нею паж в шелковом костюмчике и мудрый шут в шапке с бубенцами… а за ними – древний маг Корнелий с посохом из тиса… а за ними следом – мама с папой… И тогда мы пойдем все вместе – домой…»

Очень длинная, очень странная сказка... )
kroharat: (замечталась)
Заповедник Сказок  
В "Заповеднике" новый проект - День Мишки Косолапого. У меня сказка получилась странная, и медведь в ней только с самого краешку потоптался - но у меня теперь все сказки странные. ) Если успею до среды, повешу еще одну, розовосопельную сказку - совсем не странную и очень про медведя ))

В комнате витал незримый дух Рождества. Маришка втянула носом воздух и восторженно захлопала в ладоши. Пахло ее любимым печеньем  с имбирем и корицей, пахло ванилью и нагретым воском свечей, пахло шоколадом и мандаринами, смолистой сосновой хвоей и первым снегом. Маришка почувствовала, как лежащие у нее на плечах тяжелые ладони пана Збышека легонько подтолкнули ее вперед.

— Ну же, детка, заходи. Поищи под елкой подарки…

Робко переступив порог, Маришка остановилась, с восхищением глядя на пушистую лесную красавицу. Ель стояла в углу, у негромко потрескивающего камина, от которого волнами расходилось приятное, уютное домашнее тепло. Комната была погружена в полумрак – горела всего пара свечей на каминной полке – и оттого нарядные, блестящие елочные украшения на широких еловых лапах мерцали чуть таинственно и загадочно. Мишура и серебристые блестки укутывали ель со всех сторон, чуть заметно раскачивались важные матовые шары, неслышно позванивали расписные колокольчики, перешептывались конфеты и орехи, обернутые золотистой шуршащей фольгой. Забавные елочные игрушки в форме смешных человечков и лесных зверьков водили на ветвях хороводы и спешили друг к другу в гости. Завороженная игрой света и теней, Маришка не сразу заметила под елкой горку пестрых коробок, пакетов и свертков, перетянутых шелковыми лентами.

— Подарки!

Маришка упала на коленки на толстый ворс ковра и почти целиком скрылась под елкой. Послышался шелест оберточной бумаги, возня и приглушенные радостные писки – девочка распаковывала подарки. Пан Збышек довольно улыбнулся в свои пышные, горчичного цвета усы. Ему хотелось порадовать маленькую сиротку, и он радовался, что затея удалась. Вдруг из-под елки появилось раскрасневшееся, светящееся счастьем лицо Маришки.

— Медведик, дядя! Медведик! — девочка прижимала к груди небольшого, слегка потрепанного игрушечного медведя, набитого опилками и оттого довольно тяжелого. На медведе был пестрый жилет, вязаный шарф и шапочка с помпоном – их смастерила жена пана Збышека, пани Милена, из остатков шерстяной пряжи и пестрых лоскутков. Маришка обнимала медведя изо всех сил, словно боялась потерять только что обретенного друга.

— Медведик, дядя! Тот самый медведик, из моих снов…

Выбравшись из-под елки и совершенно забыв про остальные подарки, Маришка, по-прежнему прижимая к груди игрушку, бросилась к окну. Оттуда в лицо ей дохнула морозная, изукрашенная звездами и инеем ночь. Пристально вглядываясь в царящую за окном непроглядную тьму, Маришка бормотала, поглаживая медведика: «Вот сейчас… сейчас появится Королева Ночи… а за нею паж в шелковом костюмчике и мудрый шут в шапке с бубенцами… а за ними – древний маг Корнелий с посохом из тиса…  а за ними следом – мама с папой… И тогда мы пойдем все вместе – домой…»

 

 

Очень длинная, очень странная сказка... )
kroharat: (птица)

Меня тут все еще нет. Но сказку я вам расскажу :) Слишком уж я люблю Заповедник, да и тема славная. Простите, как-то многабукафф получилось.


О Трише и Лео

Вообще-то, Триша не любит ходить за покупками. Долго это, да скучно, да корзинка по дороге домой тяжелеет с каждым шагом. Черный кот Лео крутится под ногами или убегает в переулки и заросли ежевики – так что и не дозовешься его потом… Вот Триша и старается ходить за покупками пореже. А то и вовсе попросить чего надобно с голубиной почтой, а старый Януш потом к самой калитке привезет. Только и останется, что открыть дверь да в дом занести. Не любит Триша ходить за покупками… То ли дело – ярмарка! Триша очень любит ярмарки.

«Ярмарка!» — приговаривает она, крутясь перед зеркалом в новой юбке в пол. «Ярмарка, ярмарка, ярмарка!»

Дымчато-серый Лео снисходительно поглядывает на нее с подоконника – это у него любимое место, особенно пригожими осенними днями, когда низко стоящее солнце бесстыже заглядывает в окна.

— Ярмарка!— почти кричит Триша, пританцовывая со связкой бус в руках. — Слово-то какое, Лео, а?! Словно карамельку во рту перекатываешь – ЯР-МАР-КА!!! — и Триша весело хохочет. Выбирает нитку бус из мелких камешков лазурита, под цвет нового наряда. Вкалывает в густые русые пряди простой деревянный гребень.

Рыжий Лео только хмыкает, дергая кончиком хвоста. Ему этих девчачьих восторгов не понять – да и ни к чему они ему. То ли дело – миска сметаны да коврик у камина… И еще, пожалуй, сказки – ну да про сказки в другой раз. А сегодня – ярмарка!

Триша с Лео выходят из дома спозаранку, чтобы успеть к самом открытию. Путь с холма в долину и так неблизкий, а по утрам и вовсе неизвестно, сколько шагать придется. Улицы-то городские по утрам сонные, вверх по склону редко какая захочет карабкаться – вот и приходится Трише с Лео то пастушьими тропками, то лесными просеками до места добираться. Хотя ближе к городу уже и улочки попадаются – чаще, правда, закоулки да подворотни. Но Триша не брезгует. А Лео так и вовсе счастлив – лучшие подвалы да голубятни как раз в самых распоследних закоулках и водятся.

Ярмарка, как заведено, открывается в полдень. Триша с Лео к тому времени уже изрядно находились, да и корзинка, поди, не пуста – по дороге как не набрать горсть-другую досужих рассуждений да пустых мечтаний? Паданцы же, никто не позарится, в городе таких на каждом шагу полно – а Триша найдет, куда пристроить…

Но вот упрямая узкая улочка выводит, наконец, к мосту – и черный в белой манишке Лео, победно распушив хвост, бросается в ноги неспешно идущей впереди толпе. А за мостом, на ратушной площади, шумит и волнуется ярмарка.

Триша идет по мосту неспешно. Вроде и со всеми, но все же наособицу. Тришу в городе только ленивый не знает. Вот улыбаются ей дородные кумушки, вот снимает шляпу, приветствуя, пожилой господин в сюртуке, вот машет руками стайка городских сорванцов. С ворожеей только так – добром, да похвалой, да улыбкой. Триша важно кивает, собирая приветы и пожелания в корзинку. Неторопливо пересекает мост – и с головой ныряет в ярмарочный водоворот.

Бывали ли вы когда-нибудь на городской ярмарке? Праздничный шелк палаток, громкие возгласы и смех, музыка и окрики зазывал, калейдоскоп красок, запахов и ощущений… Мудрено не потеряться на богатой ярмарке! Триша ныряет в этот омут, не страшась – она не боится потерять себя, ибо невозможно потерять то, чего нет. Она вертит во все стороны головой, радостно смеется, пробует товар на ощупь, на вкус и на запах, задорно торгуется и спрашивает о новостях. Она ничего не покупает – еще не пришло время – но корзинка ее постепенно наполняется рассказанными и подслушанными историями, подсмотренными кусочками жизни, клочками приключений, осколками дальних странствий и крупными, полновесными грезами. Последних особенно много около ларька торговца сахарными петушками, Карамельных дел Мастера. Триша кивает ему, как старому знакомцу. Дарит незаметно маленький амулет из мышиных слез, зерен мака и пуха невиданной птицы – чтобы не болела дочка. Триша редко делает подарки – не такое ее ремесло. Но иногда можно.

Вот из толпы выныривает – точнее, важно вышагивает – довольный собой, белоснежный Лео. На шее у него – шелковая ленточка небесно-голубого цвета. А на ленточке – пара звонких колокольцев. До следующей ярмарки, должно быть, все равно не хватит – но какое-то время Триша будет просыпаться под перезвон небесных колокольчиков. Славно.

Дальше они идут вместе – Лео не любит оставлять Тришу надолго одну. Да и день уже заметно истончился, сошел на нет – того и гляди, сквозь прохудившееся полуденное небо проглянут первые октябрьские звезды. Триша прибавляет шагу – нужно успеть добраться до палатки Глостера до заката. Глостер – Мастер Нерассказанных Историй, чтоб вы знали. Его палатку легко заприметить по маленькой звездочке на самой верхушке – куда же Мастеру Нерассказанных Историй без путеводной звезды?! А вот и он сам, встречает Тришу у входа. Успела.

С Глостером Триша не торгуется никогда. Есть вещи, цена которым определена и выверена давно, и Триша это знает. Она бережно перебирает аккуратные шелковые свертки, едва касаясь их чуткими пальцами. Она возьмет вот этот, цвета ночного неба, с узором из радужных спиралей. И еще вот этот, ярко-рыжий, с тонкой коричневой вязью и золотистыми искрами. И вот этот, цвета нежной весенней травы, с желтыми брызгами и длинными, ажурными кистями.

Триша взяла бы и больше, но кошелек ее пока не бездонный. Она осторожно прячет свертки в корзинку – и Лео, с любопытством сунув туда усатую морду, удивляется, когда Триша успела столько насобирать. Корзинка полна доверху.

Триша с достоинством прощается с Глостером и торопиться к выходу – пора. Но тот вдруг протягивает ей маленький сверточек густого фиолетового цвета, с искрами, отсветами и сполохами.

— Подарок. Тебе, Триша. На прощание.

Триша удивляется. Она редко получает подарки – не такое ее ремесло. Но иногда можно.

Смотрит пристально на дарителя – и правда, больше не свидятся. Чуть помедлив, отдаривает оберегом, сплетенным из степных ветров, стрекозиных крыльев и песен молчаливой рыбы – на легкую дорогу. Поспешно уходит – Триша не любит прощаться.

До дому добираются неожиданно быстро – одна маленькая любопытная улочка взобралась почти на самую вершину холма, должно быть, полюбоваться игрой созвездий в густом октябрьском небе. Триша в благодарность выносит ей блюдечко молока.

А потом, заперев дверь на семь засовов и открыв окна ночным сквознякам и страхам, Триша устраивается на кухне за большим столом. Неторопливо раскладывает приобретения и покупки, что-то бормоча себе под нос и перебирая неожиданные находки тонкими, чуткими пальцами. Что-то она прячет по банкам, холщевым мешочкам и маленьким ящичкам большого кухонного комода. Что-то оставляет на столе. Потом достает из-под стола резной сундучок, запертый на маленький висячий замок. Нарочито сурово грозит сидящему тут же Лео пальцем – но он-то видит, что она улыбается уголками губ, и подхватывает игру. Вот Триша откидывает крышку сундучка – и Лео с победным мявом выуживает оттуда лапой пестрый клубок. Спрыгивает со своей добычей со стола и начинает кататься по полу, словно котенок, теребя клубок лапами и путая нитки. Триша притворно ворчит и ругается, хихикая в кулачок.

А потом они оба устраиваются на лавке у окна. Триша мастерит что-то из напутанных только что ниток, мятых лоскутков, паутинок, шорохов и запахов ночи. Пестрый Лео охотится на мотыльков. Или просто смотрит в сад, сидя на подоконнике – Лео и сад давние друзья, у них всегда находится, о чем помолчать ночью. Мимо них неторопливо протекает время. А потом…

— Ну вот, Лео, смотри… — Триша протягивает Лео на ладони свою поделку. Лео скептически смотрит на крохотную птаху, смешно егозящую у Триши на ладошке. «Думаешь, долетит?!» — словно спрашивают его светящиеся в темноте глаза.

— Конечно, долетит, — успокаивает его Триша. — Ты славно нитки напутал, она полетит далеко…

Оставив птаху под бдительным присмотром черно-белого Лео, она снова подходит к столу и принимается искать. Лео всегда удивляется, как она находит нужное в темноте – ведь нюх у нее совсем плохой, и вибрисс нет. Но она всегда находит.

Возвращается к окну. Привязывает к лапе заметно подросшей в лунном свете птицы аккуратный сверток. Пристально смотрит в ночь.

— Ты лети, пожалуйста. Туда, где тебя не ждут. Отнеси сверток – и вернись с ответом…

Птица моргает круглым стеклянным глазом и срывается в полет, на миг закрывая полнеба огромными крыльями. А Триша до самого рассвета сидит на подоконнике, свесив босые ноги в сад и почесывая за ухом рыжего Лео, уютно приластившегося у нее на коленях. А потом наступает утро, и Триша, тяжело вздохнув, захлопывает створки окна и уходит в дом. Плакать. А Лео поспешно просачивается в сад, становясь полосатым. Он любить выгуливать свои полосочки под дождем…



kroharat: (птица)

Меня тут все еще нет. Но сказку я вам расскажу :) Слишком уж я люблю Заповедник, да и тема славная. Простите, как-то многабукафф получилось.

О Трише и Лео

Вообще-то, Триша не любит ходить за покупками. Долго это, да скучно, да корзинка по дороге домой тяжелеет с каждым шагом.  Черный кот Лео крутится под ногами или убегает в переулки и заросли ежевики – так что и не дозовешься его потом… Вот Триша и старается ходить за покупками пореже.  А то и вовсе попросить чего надобно с голубиной почтой, а старый Януш потом к самой калитке привезет. Только и останется, что открыть дверь да в дом занести. Не любит Триша ходить за покупками… То ли дело – ярмарка! Триша очень любит ярмарки.

«Ярмарка!» — приговаривает она, крутясь перед зеркалом в новой юбке в пол. «Ярмарка, ярмарка, ярмарка!»

Дымчато-серый Лео снисходительно поглядывает на нее с подоконника – это у него любимое место, особенно пригожими осенними днями, когда низко стоящее солнце бесстыже заглядывает в окна.

— Ярмарка!— почти кричит Триша, пританцовывая со связкой бус в руках. — Слово-то какое, Лео, а?! Словно карамельку во рту перекатываешь – ЯР-МАР-КА!!! — и Триша весело хохочет. Выбирает нитку бус из мелких камешков лазурита, под цвет нового наряда. Вкалывает в густые русые пряди простой деревянный гребень.

Рыжий Лео только хмыкает, дергая кончиком хвоста. Ему этих девчачьих восторгов не понять – да и ни к чему они ему. То ли дело – миска сметаны да коврик у камина… И еще, пожалуй, сказки – ну да про сказки в другой раз. А сегодня – ярмарка!

Триша с Лео выходят из дома спозаранку, чтобы успеть к самом открытию. Путь с холма в долину и так неблизкий, а по утрам и вовсе неизвестно, сколько шагать придется. Улицы-то городские по утрам сонные, вверх по склону редко какая захочет карабкаться – вот и приходится Трише с Лео то пастушьими тропками, то лесными просеками до места добираться. Хотя ближе к городу уже и улочки попадаются – чаще, правда, закоулки да подворотни. Но Триша не брезгует. А Лео так и вовсе счастлив – лучшие подвалы да голубятни как раз в самых распоследних закоулках и водятся.

Ярмарка, как заведено, открывается в полдень. Триша с Лео к тому времени уже изрядно находились, да и корзинка, поди, не пуста – по дороге как не набрать горсть-другую досужих рассуждений  да пустых мечтаний? Паданцы же, никто не позарится, в городе таких на каждом шагу полно – а Триша найдет, куда пристроить…

Но вот упрямая узкая улочка выводит, наконец, к мосту – и черный в белой манишке Лео, победно распушив хвост, бросается в ноги неспешно идущей впереди толпе. А за мостом, на ратушной площади, шумит и волнуется ярмарка.

Триша идет по мосту неспешно. Вроде и со всеми, но все же наособицу. Тришу в городе только ленивый не знает. Вот улыбаются ей дородные кумушки, вот снимает шляпу, приветствуя, пожилой господин в сюртуке, вот машет руками стайка городских сорванцов. С ворожеей только так – добром, да похвалой, да улыбкой. Триша важно кивает, собирая приветы и пожелания в корзинку. Неторопливо пересекает мост – и с головой ныряет в ярмарочный водоворот.

Бывали ли вы когда-нибудь на городской ярмарке? Праздничный шелк палаток, громкие возгласы и смех, музыка и окрики зазывал, калейдоскоп красок, запахов и ощущений… Мудрено не потеряться на богатой ярмарке! Триша ныряет в этот омут, не страшась – она не боится потерять себя, ибо невозможно потерять то, чего нет. Она вертит во все стороны головой, радостно смеется, пробует товар на ощупь, на вкус и на запах, задорно торгуется и спрашивает о новостях. Она ничего не покупает – еще не пришло время – но корзинка ее постепенно наполняется рассказанными и подслушанными историями, подсмотренными кусочками жизни, клочками приключений, осколками дальних странствий и крупными, полновесными грезами. Последних особенно много около  ларька торговца сахарными петушками, Карамельных дел Мастера. Триша кивает ему, как старому знакомцу. Дарит незаметно маленький амулет из мышиных слез, зерен мака и пуха невиданной птицы – чтобы не болела дочка. Триша редко делает подарки – не такое ее ремесло. Но иногда можно.

Вот из толпы выныривает – точнее, важно вышагивает – довольный собой, белоснежный Лео. На шее у него – шелковая ленточка небесно-голубого цвета. А на ленточке – пара звонких колокольцев. До следующей ярмарки, должно быть, все равно не хватит – но какое-то время Триша будет просыпаться под перезвон небесных колокольчиков. Славно.

Дальше они идут вместе – Лео не любит оставлять Тришу надолго одну. Да и день уже заметно истончился, сошел на нет – того и гляди, сквозь прохудившееся полуденное небо проглянут первые октябрьские звезды. Триша прибавляет шагу – нужно успеть добраться до палатки Глостера до заката. Глостер – Мастер Нерассказанных Историй, чтоб вы знали. Его палатку легко заприметить по маленькой звездочке на самой верхушке – куда же Мастеру Нерассказанных Историй без путеводной звезды?! А вот и он сам, встречает Тришу у входа. Успела.

С Глостером Триша не торгуется никогда. Есть вещи, цена которым определена и выверена давно, и Триша это знает. Она бережно перебирает аккуратные шелковые свертки, едва касаясь их чуткими пальцами. Она возьмет вот этот, цвета ночного неба, с узором из радужных спиралей. И еще вот этот, ярко-рыжий, с тонкой коричневой вязью и золотистыми искрами. И вот этот, цвета нежной весенней травы, с желтыми брызгами и длинными, ажурными кистями.

Триша взяла бы и больше, но кошелек ее пока не бездонный. Она осторожно прячет свертки в корзинку – и Лео, с любопытством сунув туда усатую морду, удивляется, когда Триша успела столько насобирать. Корзинка полна доверху.

Триша с достоинством прощается с Глостером и торопиться к выходу – пора. Но тот вдруг протягивает ей маленький сверточек густого фиолетового цвета, с искрами, отсветами и сполохами.

— Подарок. Тебе, Триша. На прощание.

Триша удивляется. Она редко получает подарки – не такое ее ремесло. Но иногда можно.

Смотрит пристально на дарителя – и правда, больше не свидятся. Чуть помедлив, отдаривает оберегом, сплетенным из степных ветров, стрекозиных крыльев и песен молчаливой рыбы – на легкую дорогу. Поспешно уходит – Триша не любит прощаться.

До дому добираются неожиданно быстро – одна маленькая любопытная улочка взобралась почти на самую вершину холма, должно быть, полюбоваться игрой созвездий в густом октябрьском небе. Триша в благодарность выносит ей блюдечко молока.

А потом, заперев дверь на семь засовов и открыв окна ночным сквознякам и страхам, Триша устраивается на кухне за большим столом. Неторопливо раскладывает приобретения и покупки, что-то бормоча себе под нос и перебирая неожиданные находки тонкими, чуткими пальцами. Что-то она прячет по банкам, холщевым мешочкам и маленьким ящичкам большого кухонного комода. Что-то оставляет на столе. Потом достает из-под стола резной сундучок, запертый на маленький висячий замок. Нарочито сурово грозит сидящему тут же Лео пальцем – но он-то видит, что она улыбается уголками губ, и подхватывает игру. Вот Триша откидывает крышку сундучка – и Лео с победным мявом выуживает оттуда лапой пестрый клубок. Спрыгивает со своей добычей со стола и начинает кататься по полу, словно котенок, теребя клубок лапами и путая нитки. Триша притворно ворчит и ругается, хихикая в кулачок.

А потом они оба устраиваются на лавке у окна. Триша мастерит что-то из напутанных только что ниток, мятых лоскутков, паутинок, шорохов и запахов ночи. Пестрый Лео охотится на мотыльков. Или просто смотрит в сад, сидя на подоконнике – Лео и сад давние друзья, у них всегда находится, о чем помолчать ночью. Мимо них неторопливо протекает время. А потом…

— Ну вот, Лео, смотри… — Триша протягивает Лео на ладони свою поделку. Лео скептически смотрит на крохотную птаху, смешно егозящую у Триши на ладошке. «Думаешь, долетит?!» — словно спрашивают его светящиеся в темноте глаза.

— Конечно, долетит, — успокаивает его Триша. — Ты славно нитки напутал, она полетит далеко…

Оставив птаху под бдительным присмотром черно-белого Лео, она снова подходит к столу и принимается искать. Лео всегда удивляется, как она находит нужное в темноте – ведь нюх у нее совсем плохой, и вибрисс нет. Но она всегда находит.

Возвращается к окну. Привязывает к лапе заметно подросшей в лунном свете птицы аккуратный сверток. Пристально смотрит в ночь.

— Ты лети, пожалуйста. Туда, где тебя не ждут. Отнеси сверток – и вернись с ответом…

Птица моргает круглым стеклянным глазом и срывается в полет, на миг закрывая полнеба огромными крыльями. А Триша до самого рассвета сидит на подоконнике, свесив босые ноги в сад и почесывая за ухом рыжего Лео, уютно приластившегося у нее на коленях. А потом наступает утро, и Триша, тяжело вздохнув, захлопывает створки окна и уходит в дом. Плакать. А Лео поспешно просачивается в сад, становясь полосатым. Он любить выгуливать свои полосочки под дождем…


kroharat: (хомкин)
DA_mdl_symp

Если бы в Стране Чудес был хомяк, то его встреча с Алисой выглядела бы так... :))))))


…Внезапно Алиса обнаружила, что идет по берегу моря. Вода была неестественно яркого, зеленовато-бирюзового цвета, с каким-то странным металлическим оттенком. «Наверное, нефтяная платформа испортилась», — привычно подумала Алиса, заинтересованно озираясь. Ее окружала ватная тишина – ни шороха, ни шелеста, ни звука. Волны накатывали на берег совершенно бесшумно, в высоте безумного фиолетового неба столь же бесшумно метались огромные чайки.

— Страньше, кажется, уже некуда… - подумала Алиса и, оглядевшись, направилась к виднеющейся вдалеке темной фигуре. Ноги ее увязали в мелком, медного цвета песке, туфли противно натирали ноги – и через несколько минут Алиса решительно их скинула, и стянула чулки. Песок приятно холодил ступни. Алиса пошла вдоль воды, изредка забредая в море по щиколотку.

Вскоре стало понятно, что видневшаяся вдалеке фигурка – это повернутое к Алисе спинкой кресло-качалка в стиле хай-тек, стоящее в полосе прибоя. Кресло покачивалось, словно в замедленной съемке. Алиса воздержалась от комментариев вслух, лишь изумленно покачав головой – она решила, что хватит громко разговаривать с собой, раз ты даже не уверена, кто ты такая... Прибавив шагу, она добралась до кресла и решительно обошла его, намереваясь узнать у хозяина мебели, как же ей попасть отсюда в волшебный садик.

В кресле обнаружился хомяк. «Ох, надеюсь, он хотя бы не сумасшедший», - вздохнула Алиса,  с опаской разглядывая странную зверушку. Хомяк был размером с крупную кошку, толст, огненно-рыж и с виду добродушен. Он уютно разлегся в кресле, закутавшись в клетчатый плед. Торчащие из-под бахромы пледа нижние лапы были одеты в полосатые шерстяные носки. Слева от кресла стоял на песке маленький столик на гнутых ножках, на котором возвышалось огромное блюдо ароматных плюшек, посыпанных золотистым сахаром, и мисочка с малиновым вареньем. Хомяк с мечтательным видом глядел в морскую даль и ел плюшки, изредка макая их в густую малиновую гущу.

— Простите… — решившись, заговорила Алиса. — Вы случайно не знаете, как мне попасть отсюда в волшебный садик с розами?

Хомяк, словно очнувшись от приятной дремы, с любопытством глянул на Алису – и вдруг ее накрыл с головой шум прибоя, надсадный скрип кресла и протяжные крики чаек, а порыв ветра сорвал шляпу и растрепал волосы. Алиса от неожиданности плюхнулась на песок.

— Зачем? — откусив от очередной плюшки огромный кусок, благодушно спросил хомяк.

Алиса помотала головой, пытаясь собраться с мыслями.

— Что – «зачем»?

— Все зачем…— глубокомысленно заявил хомяк, макая плюшку в ставшее вдруг абрикосовым варенье. — Ты вот, девочка, зачем?

— Зачем я девочка? — с изумлением переспросила Алиса, а потом задумалась. «А действительно, зачем? Была бы мальчиком, не бегала бы в поисках какого-то дурацкого сада…»

— Вот и я говорю, все в мире относительно… — хомяк сделал внушительную паузу и тщательно распушил хвост, кончик которого свисал из-под пледа. Отщипнув от плюшки засахаренную корочку, он кинул ее в воду, бормоча под нос что-то, отдаленно напоминающее «Кис-кис-кис…» Потом макнул остатки плюшки в черносмородиновое варенье и вопрошающе уставился на Алису.

— Ну? Ты уже его нашла?

— Кого?

— Смысл, конечно же!

— Смысл чего?

— Всего. Смысл не бывает «чего», он просто так, сам по себе – смысл… Нашла? — хомяк осуждающе глянул на Алису и принялся подбрасывать куски плюшки вверх, приманивая чаек. Птицы с протяжными криками ныряли вниз, хватая приманку и задевая крыльями Алисину голову.

— Наверное, нет. Простите…— нерешительно проговорила Алиса, с опаской косясь на хомяка, и пригибаясь, чтобы избежать более близкого знакомства с пернатыми. «Должно быть, он все-таки сумасшедший…» - грустно подумала Алиса, и устало вздохнула. Куда же ей идти?

— Ты не права, девочка. Понятие психического здоровья в холистической концепции данного континуума столь относительно, что твои выводы явно преждевременны и необоснованны. Впрочем, учитывая твой юный возраст, последствия несовершенного воспитания и Сатурн в созвездии Рака… Садик там! — хомяк махнул лапкой куда-то на запад, и принялся макать очередную плюшку в варенье из зеленого крыжовника. Золотистые сахарные крупинки падали с плюшки в зеленовато-медовую гущу и разгорались там маленькими искорками.

— Какой садик? — оторопело переспросила Алиса, застряв на слове «континуум».

Хомяк внимательно поглядел на девочку поверх невесть откуда взявшихся на носу очков, а потом осуждающе покачал головой.

— Вот до чего доводит отсутствие смысла, дитя мое… Ты искала волшебный садик с розами – он там. Или тебя интересуют еще какие-нибудь садики? — Алиса вздрогнула, заметив, как странно блеснули крохотные хомячьи глазки. Быстро покачала головой.

Хомяк тяжело вздохнул, и чуть поморщился.

— Тогда иди, дитя мое. Иди, не отвлекай меня…— зверек устало махнул лапкой. Потом, чуть помедлив, добавил:

— Возьми вот еще плошку варенья. Варенье никогда не бывает лишним, особенно крыжовенное… — вручив Алисе плошку, хомяк окончательно потерял к ней интерес и принялся глядеть в морскую даль, что-то бормоча под нос. Алиса попыталась разобрать, что – и поняла, что в мире снова выключили звук. Пожав плечами, Алиса отвернулась и побрела в указанном направлении. Потом, словно вдруг вспомнив о варенье, обмакнула в него палец и облизнула. Варенье было кислым. Искры, бывшие когда-то сахарными крупинками, собрались теперь в центре плошки в двойную спираль и таинственно мерцали…

«Красиво,» — подумала Алиса, и снова макнула палец в самую гущу.

kroharat: (крылья за решеткой)


Здравствуй, хороший мой.

Я давно не писала тебе – летние дела, заботы, суматоха… А сегодня, глядя на чуть тронутые румянцем верхушки кленов, подумала, что уже осень. Она как-то незаметно подкралась в этом году, ты не находишь?

Я по-прежнему люблю осень. Люблю, когда свежими и хрусткими становятся вечера, а по утрам приходится надевать теплую вязаную кофту – ту самую, серую, крупной «мужской» вязки. На левом лацкане до сих пор приколота брошка-бабочка с радужными крыльями – ты подарил мне ее в день нашего знакомства, вот же глупый…. Днем воздух все еще теплый, иногда даже знойный, и совсем легко поверить в то, что лето еще с нами… Но меня не обманешь, и по маленьким приметам я угадываю, какой будет осень.

Взять хотя бы дожди. Осенью без них никуда, и многие с обреченностью достают с дальней полки зонт, готовясь к «мокрому» сезону. Но мы-то с тобой знаем, что осенние, особенно сентябрьские, дожди – они словно домашние щенки, что ластятся к щекам… У них прохладные, мягкие лапы, упругие мокрые носы и влажные, с поволокой, глаза. Их берешь на руки, гладишь, подставляешь лицо их неумелым, мокрым ласкам… закрыв глаза, слушаешь их спокойное, неторопливое дыхание – и знаешь, что все будет хорошо. Щенки, конечно, потом подрастут, и на смену сентябрьским моросящим дождикам придут холодные октябрьские ливни, и первый мокрый снег в ноябре… Но память о тех, ласковых дождливых щенках будет согревать и радовать еще долго…

Или, например, арбузы. Помнишь, какой свежестью и чистотой наполняется дом, стоит лишь разрезать на кухне спелую полосатую ягоду? Мне всегда нравилось, как пахнут арбузы… Огромные кучи арбузов на рынке, лоснящиеся зеленые бока, обласканные застенчивыми солнечными лучами – это ли не верная примета осени? Их выбираешь тщательно, осторожно, с опаскою. Стучишь по упругому пузику, прислушиваясь к эху внутри, трешь спинку, пристально разглядываешь хвостик. Каждый полосатый арбуз – словно история, которую хочется рассказать… вот и выбираешь рассказку себе по вкусу. А на зиму засушишь маленькие косточки. И вьюжными вечерами, обклеивая самодельную вазу маленькими арбузными запятыми в крапинках, невольно вспомнишь съеденную когда-то сказку – и улыбнешься…

А еще – листопад. Танец хрупких древесных душ где-то на кромке рассвета… Ничто не расскажет об осени пронзительнее и честнее. Ты когда-нибудь замечал, как начинается листопад?

Это всегда происходит украдкой, почти тайком – словно деревьям жаль сбрасывать изящную вязь разноцветных листьев… Так матери жаль отпускать от себя взращенное и выпестованное дитя, так, должно быть, жаль птицам отпускать в полет своих отпрысков, отдавая их ветрам и небу… Но расставание неизбежно, и вот первый лист, медленно кружась, осторожно отрывается от ветки. Какое-то время он сам по себе – впервые за всю свою жизнь! Он, кажется, волен идти в любую сторону, к любой поставленной цели… но нет. Подхваченный ветром, или покорный силе земного тяготения, лист рано или поздно ляжет на землю. Укроет ее пологом от глубокой зимней тоски. Сольется с нею, станет ею. Подумай – лист, летавший, пусть недолго, в голубизне прозрачного неба, станет со временем землей… Это ли не самое странное, не самое таинственное из алхимических превращений? Трансформация жизни: от маленькой почки, зародыша к зрелости, увяданию, смерти и новой жизни… Кто еще расскажет тебе такую историю в изящном, до малейших нюансов выверенном танце? И вот, зябко пряча ладони в карманах пальто, ты медленно бредешь по парку, по щиколотку утопая в прожитых древесных жизнях – и собираешь осколки сущностей, терпко пахнущие тленом, прохладным солнцем, янтарем и медом. Особенно хороши кленовые – по ним, словно по ладошке, можно гадать о жизни. И ты будешь гадать – долгими зимними вечерами, дожидаясь лета, ты будешь гадать на хрупких кленовых ладошках… Будешь пить горький кофе, сваренный в маленькой джезве. Будешь слушать, как яриться за дюнами штормовое море. Будешь ждать. Будешь спать – и видеть странные, волшебные сны... потом ты будешь рассказывать об этих снах миру. А иногда ты будешь получать получать мои письма… Вот, например, это, написанное за пять минут до листопада… Ты выйди сегодня на крыльцо, посмотри в глаза зябкой сентябрьской ночи, помаши рукой падающей в глубокую зеленоватую воду звезде. Где-то там, на другом конце Вселенной, так же выйду на крыльцо и я. И мы обязательно встретимся – где-то на кромки вечности, за миг до листопада, на самой грани призрачного, ничего не обещающего смысла…

Славной тебе осени, хороший мой.

Я



kroharat: (крылья за решеткой)


Здравствуй, хороший мой.

Я давно не писала тебе – летние дела, заботы, суматоха… А сегодня, глядя на чуть тронутые румянцем верхушки кленов, подумала, что уже осень. Она как-то незаметно подкралась в этом году, ты не находишь?

Я по-прежнему люблю осень. Люблю, когда свежими и хрусткими становятся вечера, а по утрам приходится надевать теплую вязаную кофту – ту самую, серую, крупной «мужской» вязки. На левом лацкане до сих пор приколота брошка-бабочка с радужными крыльями – ты подарил мне ее в день нашего знакомства, вот же глупый…. Днем воздух все еще теплый, иногда даже знойный, и совсем легко поверить в то, что лето еще с нами… Но меня не обманешь, и по маленьким приметам я угадываю, какой будет осень.

Взять хотя бы дожди. Осенью без них никуда, и многие с обреченностью достают с дальней полки зонт, готовясь к «мокрому» сезону. Но мы-то с тобой знаем, что осенние, особенно сентябрьские, дожди – они словно домашние щенки, что ластятся к щекам… У них прохладные, мягкие лапы, упругие мокрые носы и влажные, с поволокой, глаза. Их берешь на руки, гладишь,  подставляешь лицо их неумелым, мокрым ласкам… закрыв глаза, слушаешь их спокойное, неторопливое дыхание – и знаешь, что все будет хорошо. Щенки, конечно, потом подрастут, и на смену сентябрьским моросящим дождикам придут холодные октябрьские ливни, и первый мокрый снег в ноябре… Но память о тех, ласковых дождливых щенках будет согревать и радовать еще долго…

Или, например, арбузы. Помнишь, какой свежестью и чистотой наполняется дом, стоит лишь разрезать на кухне спелую полосатую ягоду? Мне всегда нравилось, как пахнут арбузы… Огромные кучи арбузов на рынке, лоснящиеся зеленые бока, обласканные застенчивыми солнечными лучами – это ли не верная примета осени? Их выбираешь тщательно, осторожно, с опаскою. Стучишь по упругому пузику, прислушиваясь к эху внутри, трешь спинку, пристально разглядываешь хвостик. Каждый полосатый арбуз – словно история, которую хочется рассказать… вот и выбираешь рассказку себе по вкусу. А на зиму засушишь маленькие косточки. И вьюжными вечерами, обклеивая самодельную вазу маленькими арбузными запятыми в крапинках, невольно вспомнишь съеденную когда-то сказку – и улыбнешься…

А еще – листопад. Танец хрупких древесных душ где-то на кромке рассвета… Ничто не расскажет об осени пронзительнее и честнее. Ты когда-нибудь замечал, как начинается листопад?

Это всегда происходит украдкой, почти тайком – словно деревьям жаль сбрасывать изящную вязь разноцветных листьев… Так матери жаль отпускать от себя взращенное и выпестованное дитя, так, должно быть, жаль птицам отпускать в полет своих отпрысков, отдавая их ветрам и небу… Но расставание неизбежно, и вот первый лист, медленно кружась, осторожно отрывается от ветки. Какое-то время он сам по себе – впервые за всю свою жизнь! Он, кажется, волен идти в любую сторону, к любой поставленной цели… но нет. Подхваченный ветром, или покорный силе земного тяготения, лист рано или поздно ляжет на землю. Укроет ее пологом от глубокой зимней тоски. Сольется с нею, станет ею. Подумай – лист, летавший, пусть недолго, в голубизне прозрачного неба, станет со временем землей… Это ли не самое странное, не самое таинственное из алхимических превращений? Трансформация жизни: от маленькой почки, зародыша к зрелости, увяданию, смерти и новой жизни… Кто еще расскажет тебе такую историю в изящном, до малейших нюансов выверенном танце?  И вот, зябко пряча ладони в карманах пальто, ты медленно бредешь по парку, по щиколотку утопая в прожитых древесных жизнях – и собираешь осколки сущностей, терпко пахнущие тленом, прохладным солнцем, янтарем и медом. Особенно хороши кленовые – по ним, словно по ладошке, можно гадать о жизни. И ты будешь гадать – долгими зимними вечерами, дожидаясь лета, ты будешь гадать на хрупких кленовых ладошках… Будешь пить горький кофе, сваренный в маленькой джезве. Будешь слушать, как яриться за дюнами штормовое море. Будешь ждать. Будешь спать –  и видеть странные, волшебные сны... потом ты будешь рассказывать об этих снах миру. А иногда ты будешь получать получать мои письма… Вот, например, это, написанное за пять минут до листопада… Ты выйди сегодня на крыльцо, посмотри в глаза зябкой сентябрьской ночи, помаши рукой падающей в глубокую зеленоватую воду звезде. Где-то там, на другом конце Вселенной, так же выйду на крыльцо и я. И мы обязательно встретимся – где-то на кромки вечности, за миг до листопада, на самой грани призрачного, ничего не обещающего смысла…

Славной тебе осени, хороший мой.

Я


Profile

kroharat: (Default)
Джей

November 2016

S M T W T F S
  1 2345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   

Most Popular Tags

Page Summary