kroharat: (хомкин)
2016-09-05 12:39 pm

Про Хомку и феечку



Как-то дождливым осенним утром Хомка выполз на кухню в половине шестого, когда на улице было еще совсем темно. С какой стати Хомке вздумалось проснуться в такую рань, он и сам не знал. Провозившись с полчаса в постели, покрутившись с боку на бок и пообнимавшись с подушкой под негромкий шелест дождя за окном, Хомка смирился с неизбежным – заснуть, похоже, не получится. А раз не получается спать, нужно делать что? Правильно, завтракать!
Вот так Хомка оказался на кухне в сумерках хмурого осеннего утра. Оглядевшись, Хомка заметил на столе блюдо, на котором сиротливо притулилась парочка вчерашних вечерних плюшек. «Они, небось, зачерствели уже...», - тоскливо подумал Хомка. Но, поскольку свежих плюшек в такую рань не предвиделось, Хомка решительно направился в сторону кухонного буфета. «Намажу их земляничным вареньем, сверху положу немножечко взбитых сливок – и будет совсем неплохо», - бормотал себе под нос Хомка, карабкаясь на табуретку. Он знал, что земляничное варенье Старый Петри хранил на самой верхней полке. Шустро распахнув дверцу буфета, Хомка протянул лапку, чтобы достать банку с вареньем – и чуть не рухнул с табуретки от изумления!! В шкафу, на верхней полке, между банок с джемом и конфитюром, сидел какой-то неопрятный толстяк в клетчатых штанах – и большой деревянной ложкой ДОЕДАЛ Хомкино земляничное варенье!!
- Эй! Ты кто такой?!?! И что ты делаешь в нашем шкафу?! – громко завопил Хомка, возмущенно распушив фост.
Толстяк глянул на Хомку исподлобья, фыркнул и зачерпнул еще одну ложку варенья.
- Чего орешь? Феечка я, не видно что ли?
- Чегоооооо?!?!?! – Хомка второй раз за утро чуть не сверзился с табуретки. – Ты – феечка?! Какая же ты феечка, когда у тебя штаны в клеточку и пузо?
- Какая-какая?! – передразнил Хомку субъект в клетчатых штанах, снова зачерпывая варенье, которого уже почти не осталось. – Я – цветочная феечка! У меня вот и доказательство есть! Понятно тебе, шерстянушка? – И толстяк помахал у Хомки перед носом изрядно увядшей ромашкой.
Хомка, заскрипев зубами от возмущения, отмахнулся от ромашки.
- Ну, допустим, ты феечка. Даже, допустим, цветочная. Но в шкафу нашем ты что делашь?!?!
- А я тут это... пыльцу собираю!
Хомка аж задохнулся от возмущения.
- Какая, к лешему, пыльца в кухонном шкафу?!?! А ну, вылазь немедленно! И сейчас же прекрати жрать мое варенье!!
- А чем докажешь, что варенье твое? Я его первый нашел! И ваще, чего это ты тут раскомандовался?
Хомка так затопал лапами со злости, что аж табуретка заскрипела.
- Это мое варенье, потому что оно стоит в моем буфете, на моей кухне, в моем доме!!!! Я тут живу! И если ты немедленно не вылезешь из шкафа, я достану свою боевую мухобойку – и тогда кому-то сильно не поздоровится!
Клетчатый толстяк, опасливо покосившись на Хомку, отодвинулся подальше вглубь буфета, вне досягаемости хомяческих лапок.
- Ишь ты, грозный какой... Того и гляди, зашибет... Ну чего ты ягозишься, шерстянушка? По делу я к вам! Меня пани Вербена прислала к Старому Петри. Я прилетел – а тут никого. А я голодный. А в буфете варенье. Ну что тебе, ложечки варенья жалко? – и клетчатая личность, громко шмыгнув носом, неожиданно расплакалась.
Хомка опешил. Слез с табуретки, уселся за стол, почесал макушку. Потом приглашающе похлопал ладошкой по лавке рядом с собой.
- Иди сюда, феечка. Чего ты там одно варенье-то лопаешь? Иди сюда, я тебя плюшкой угощу, с плюшками варенье вкуснее...
В буфете послышалось шуршание и негромкое позвякивание передвигаемых банок. Феечка, бочком прошаркав к самому краю полки, недоверчиво глянул на Хомку. Шмыгнул еще раз, утер нос рукавом рубахи. А потом, напугав Хомку, шагнул с полки буфета прямо вниз! Хомка только и успел, что громко охнуть – потому что феечка, грузно переваливаясь с боку на бок, подлетел к столу, шумно шелестя прозрачными стрекозиными крыльями. Плюхнулся на лавку, недоверчиво покосился на Хомку.
- Правда, штоль, можно плюшку?
- Да бери, конечно. Ты извини, что они черствые – это со вчера остались, сегодня мы еще не пекли ничего...
- Фы фто, кафты дефь ефите флюфки? – прочавкал с набитым ртом феечка, широко распахнув глаза от изумления.
- Ну да. А что тут такого?
Феечка только тяжело вздохнул, и принялся с упоением поедать вторую черствую плюшку. Хомка поерзал на лавке, пошуршал лапами, попушил фост, а потом все-таки решился спросить:
- Слушай... Ты только не обижайся, но все-таки... Почему это ты феечка? Феи – они обычно такие... Ну, воздушные, хрупкие, порхучие, особенно цветочные... А ты такой...
- Толстый?!
- Ну, ты такой клетчатый, и такой... ну, приземистый, основательный, что ли...
Клетчатый феечка шмыгнул носом.
- Ваще-то, я гном. Ну, то есть я был гном, пока не поспорил на свою голову с лесным шаманом... Проспорил ему ведро мухоморов, а принести не смог – не уродились в том году мухоморы в наших лесах... Вот он меня в отместку и превратил... В ЭТО! С крылушками!!
Гном-феечка снова зашмыгал носом. Хомка, вздохнув, погладил его по макушке и протянул носовой платок.
- А отменить колдовство никак нельзя? Ты вот от пани Вербены прилетел – ты у нее спрашивал? Она знатная ведьма, всем помогает...
- Да спрашивал я! Везде спрашивал... Все говорят – это колдовство такое вредное, шаманское. Его просто так не отменишь. Пока условие, шаманом поставленное, не исполнится, никак его не отменить!
- А какое условие-то? Ведро мухоморов, штоль? Так это мы быстро соберем, в нашем лесу мухоморов полно! Попросим белок помочь, Барсука да Котенка – вмиг тебе насобираем!
Феечка уставился на Хомку большими растерянными глазами.
- Ты что, не просто так спрашиваешь? Ты помочь мне хочешь?! – и гном-феечка снова залился слезами.
Хомка только лапками всплеснул.
- Да что ж ты так ревешь, что за горе-то такое?!
- Я домооооой хочу, к бааааабушке! Я ее не слушал, с шаманом спорил, а теперь воооот что... И мухоморами не помоооожешь.... – сквозь всхлипы и плачь с трудом разобрал Хомка.
И тут он понял – феечка был совсем маленький гном. Практически гноменок, лет ста всего от роду. Ему стало совсем жалко малыша.
- Слышь, так какое там условие-то? Как тебя расколдовать?
- Надо, чтобы меня поцеловал этот... на лошади. Ну, у него еще такая штука на голове, блестящая... В замке на горе живет...
Хомка почесал макушку.
- Принц, что ли?!
- Ага!
- Мдаа... – Хомка изо всех сил старался сдержаться, но все-таки рассмеялся. Феечка надулся.
- Вот все так же хихикают... А я же не виноват, что шаман такое дурацкое условие придумал!
- Прости! Конечно, ты не виноват... – Хомка посерьезнел и принялся деловито пушить фост. – Слушай, а принц обязательно должен быть из замка на горе? В короне и на лошади?
- Не знаю... Про замок и лошадь это мне бабушка сказала. Иди, говорит, ищи принца, а то куда тебе в штольню с такими крыльями, нас все порядочные гномы засмеют... Очень она у меня строгая, бабушка... – феечка снова принялся шмыгать носом.
- Ладно, ты погоди, не хнычь. Я знаю, как тебя расколдовать! Я тебя поцелую!
Феечка вытаращил глаза и опасливо отодвинулся от Хомки на самый край лавки.
-Ты?! За-за-зачем это еще?!
- Ну потому что я тоже принц! Я принц-хомяк, великий повелитель плюшек, властитель трактира и гроза сусликов, почетный владетель боевой мухобойки... ну и все в таком духе!! – Хомка важно встал в центре кухни руки-в-боки и величественно распушил фост. Феечка проникся.
- Правда что ли?
- Ага!
- И ты меня поцелуешь и расколдуешь?!
- Ага!
- А больно не будет?
Хомка отрицательно покачал головой, подошел к феечке и чмокнул его в макушку.
- Своей великой и грозной хомяческой силой повелеваю – расколдуйся!!
- Ай! – со звоном и шелестом со спины гноменка упали стрекозиные крылья. Вялая ромашка, взлетев в воздух, легонько стукнула гнома по носу и ворчливым голосом старого шамана проскрипела:
- Так и быть, на сей раз прощаю! Давай бегом к бабушке, она заждалась уже! И больше чтоб не спорил со старшими!!
Радостно взвизгнув, гноменок припустил к дому, даже не попрощавшись. Хомка добродушно хмыкнул, поднял с пола прозрачные крылушки и почесал в затылке.
- Пожалуй, из них получится отличная ветряная мельничка...
- Пожалуй, ты прав, - Старый Петри, шагнув из сеней, сложил в корзину у печки тонкие сосновые полешки. – А теперь, наверное, самое время напечь свежих плюшек, не так ли, Ваше Высочество?
И усмехнувшись в усы, он принялся топить печку.
kroharat: (улитка)
2016-08-02 04:11 am

Dixit

Трек №3 - ко Дню Музыкальных Сказок в Заповеднике.

Представьте себе ясную августовскую ночь. Впрочем, не надо, не представляйте. Почувствуйте её – прохладу ночного ветра на щеке, йодистый запах моря, шелест волн где-то вдалеке, стрекот цикад, льдинки звезд в вышине, шершавый уют битума, отдающего накопленное за день тепло...

Мы со Стасом, как всегда, сидим на крыше. Он, свесив ноги в пустоту, дразнит сову, сидящую на дубе напротив. Я крашу ногти на ногах в противный перламутрово-розовый цвет. Только не спрашивайте, как мне удается делать это в темноте – сама не знаю. И про цвет тоже не спрашивайте – ну так сегодня получилось... Между мной и Стасом на теплом битуме лежит поле для игры в Dixit. Карточки рассыпаны вокруг, на игровом поле – три кролика. Я сегодня играю желтым, Стас – голубым, а кто играет зеленым, мы пока не выяснили. Но играет он, зараза, чертовски хорошо...
- Твой ход, Стас...
Лениво погрозив сове пальцем, и с довольной улыбкой выслушав возмущенное уханье в ответ, Стас задумчиво чешет в затылке.
- Ну, допустим, так... Это история о рыбе, которая не умела плавать. Она с детства была сиротой, учиться ей было не у кого, так что несчастная рыбешка, насмотревшись на луну, повадилась по ночам важно летать от одной тучи к другой. И все бы ничего, но ромашкам на лугу совершенно не нравилось, когда вместе с утренним дождем на них падали рыбьи чешуйки...
С громким шелестом «рыбная» карточка, на которой ромашки покрыты рыбьей чешуей, взлетает к небу. Зеленый кролик, сделав в воздухе кульбит, двигается на две клетки вперед. Я возмущенно смотрю на Стаса – ну как можно столь легкомысленно подставляться?! Стас довольно лыбится – ему  нравится меня дразнить. Закатываю глаза и возмущенно фыркаю. Разглядываю в полной темноте карточки, доставшиеся мне сегодня. Делаю выбор.
- Это история о смерти. Ну что ты смотришь на меня такими глазами, Стас? Не всем попадаются карточки с дурацкими летающими рыбами... Итак, это история о смерти. Ей, разумеется, предшествовала какая-то жизнь, но в нашей истории это второстепенный персонаж, не имеющий особого значения. А Смерть – это персонаж главный. Но ей это совершенно не нравится, и она решает на все забить. Немного повозившись и поэкспериментировав с магическими формулами, она превращается... ну, скажем, в крысу превращается... И поселяется у одного толкователя снов. Он кормит ее колбасными шкурками и хлебными крошками, чешет ее за ухом и носит в капюшоне. А она в благодарность делает его бессмертным...
Выразительно смотрю на Стаса. Мы, конечно, играем каждый за себя, но у меня уже заканчиваются слова, а терять очки на неразгаданной карте ужасно не хочется.
- Ну ты загнула, мать...
Стас, прищурившись, разглядывает карточки. Зеленый кролик на поле судорожно дергается, а потом подозрительно замирает. Желтый кролик чешет задней лапой ухо. Голубой кролик сердито барабанит – он позади всех и жаждет реванша!
- Став бессмертным, толкователь снов бросает родной город и отправляется...
- Нашел! – Стас торжествующе потрясает вовремя обнаруженной карточкой. Голубой кролик, совершив головокружительный прыжок, приземляется на клетку, где еще минуту назад сидел кролик зеленый.
- Слушай, а где зеленый-то? Его же ход...
С неба, еще минуту назад бывшего совершенно безоблачным, начинает накрапывать дождь.
- Наверное, он обиделся...
Стас тяжело вздыхает.
- Трудно мне с вами... Как теперь играть-то?
Налетевший вдруг ниоткуда порывистый ветер пытается собрать в кучу игровые карточки. Желтый кролик, тревожно дернув левым ухом, быстро прячется в карман моей кофты, возится там немного, а потом затихает. Затем раздается душераздирающий хруст.
- Ну вот, последнюю карамельку сожрал, наглость вислоухая! Чем я теперь питаться буду?!
Стас хохочет. Ему хорошо – ангелам небесным питаться не надобно, на солнышко посмотрел, ветерком обернулся и ладно. А мне как теперь? Сердито пихаю Стаса в бок, молча собираю карточки и игровое поле в коробку. Туда же сую пузырек ненавистного лака. Стас, отлипнув наконец от края крыши, уютно устраивает свою лохматую башку на моих коленях, и успокоенно затихает. Дождь набирает силу, но на нашей крыше по-прежнему сухо и тепло. Говорю же, хорошо быть ангелом небесным...
- Интересно все же – почему он обиделся? Вроде ничего такого не сказала...
- Да не обиделся он. Просто не ожидал, что ты его так быстро разгадаешь... Трусишка, в общем. Хотя кого теперь приглашать в игру третьим, ума не приложу...
- Погоди, Стас... Ты меня совсем запутал!
- Ойхь, горе ты мое луковое... Интуиции океан, а логики на три копейки. Ну, ты же его столько раз встречала уже, потому и разгадала так быстро... Ну догадайся!
- Да ладно! Еще скажи, что мы тут со Смертью в Dixit играли... Стас?!
- Ну что «Стас»? Я уже три с половиной тысячи лет Стас, и что с того? С зеленым кроликом мы играли, ты его напугала своими жткими историями, он сбежал, потом дождь начался... Пошли, отведу тебя домой, а то промокнешь вся... Тебе еще вон три ногтя докрасить надо! Проспорила, небось, опять? Сколько раз тебе говорил – не спорь, а то козленочком станешь! Сначала ногти в розовый цвет, потом рожки на макушке, потом копытца отрастут...
- Да погоди ты...
Но сквозь мгновенно сгустившуюся тьму уже проступают очертания знакомой мансарды, в окно с любопытством заглядывает рогатый месяц, на подоконнике замирает, упав, маленькое белое перышко.
Сердито смахиваю перышко на пол, насупившись, забираюсь с ногами на подоконник. Обнимаю коленки, прижимаюсь щекой к холодному стеклу. Вот всегда он так...
Из ниоткуда раздается тихий смешок.

- Не дуйся. Он завтра обещал еще раз придти. Говорит, ты ему всегда нравилась. Он наглых и настырных любит.
- Стас!!
- Ну а я тут причем? Это он так сказал, а я только передаю...
Спрыгнув с подоконника, запускаю подушкой в дрожащее посреди комнаты мерцание серебристого силуэта. Забираюсь на кровать и сердито закапываюсь в подушки.
- Ну вот... Тяжела доля вестников небесных! Никакого уважения к эфирной субстанции!
Довольно улыбаюсь в темноте. Чувствую, как плечи окутывает мягкое тепло. Закрываю глаза, успокоенно вздыхаю.
- Спи уже давай! Спокойной ночи, ребенок! Завтра доиграем...
kroharat: (other reality)
2016-06-22 02:48 pm

Все поезда всегда едут к морю



От дома к станции Яся всегда ходила по бульвару – и обязательно по левой стороне. Почему? Ну, во-первых, правая сторона бульвара была обсажена платанами, а левая – липами. Яся обожает липы, а с платанами у нее сложные отношения. Во-вторых, на левой стороне даже в самые жаркие летние часы всегда сохранялась уютная, прохладная тень, в то время как на правой стороне разноцветные плитки мостовой раскалялись настолько, что на них, наверное, можно было яичницу пожарить. Ну и кроме того, по левой стороне располагался любимый ясин магазинчик, «Мелочи от дядюшки Со». Самого дядюшку Со Яся никогда не встречала – все три раза, когда Яся осмелилась переступить порог лавки, а не просто поглазеть на красочную витрину, ее встречала ласковой улыбкой пожилая дородная матрона, мадам Латуш. В первый раз она угостила Ясю шоколадной конфетой в ярком шуршащем фантике, во второй продала ей замечательную костяную пуговицу за половину цены от той, что была написана на бирке – у Яси как раз хватило медяков. Третий раз Яся вспоминать не любила – следом за ней в магазинчик протиснулась какая-то важная дама со страусовым пером на шляпе и надменным выражением лица, и Ясе пришлось юркой мышкой прошмыгнуть к выходу, даже не успев обменяться парой слов с мадам Латуш.

И вот сегодня Яся снова шагает к станции по левой стороне бульвара. На спине у нее джинсовый рюкзачок, в руках – кружевной зонтик, на ногах – новые ботинки из небесно-голубой кожи ящерицы Кво. Ласковый июньский ветерок нежно теребит ее рыжие кудряшки. Он считает, что Яся восхитительно прекрасна в своих рваных джинсах и коротенькой маечке с маяком и чайкой на плече. Яся, впрочем, тоже так считает – ее курносый нос вздернут к безоблачному лазурному небу, а в уголках губ прячется легкая улыбка. Не очень похоже на Ясю – но сегодня ей можно. Сегодня у Яси праздник. Сегодня Яся стукнуло ровно 117 лет. Неровной подпрыгивающей походкой Яся проходит мимо кафе «Бель». Пожилой бородатый бариста провожает ее насмешливой улыбкой – уж он-то знает Ясю не первый день, сколько чашек латте он для нее приготовил, сколько кружевных узоров нарисовал на густой молочной пенке – не сосчитать. Мадам Латуш радостно машет Ясе, стоя в дверях лавки. Яся машет в ответ, скользит взглядом по красочной витрине – и где только дядюшка Со берет все эти восхитительно пестрые, звенящие и шуршащие штуки? – но не замедляет шага. Сегодня она намерена прибыть на станцию вовремя и обязательно успеть на поезд до столицы. Ну должно же хоть раз получиться!!
Вдруг, прямо у Яси перед носом, открывается синяя дверь и из нее шагает на плитки бульвара солидный господин в сюртуке и с тростью. Нет, вы понимаете?!?! Шагает на бульвар прямо из синей двери!!!
Впрочем, вы, конечно же, ничего не понимаете. Я сейчас объясню. Дело в том, что синяя дверь по соседству с лавкой дядюшки Со не открывается. Никогда. Нет-нет, этой действительно дверь – солидная, уважающая себя дверь из добротных дубовых досок, с медными коваными петлями, массивной дверной ручкой и молоточком в виде головы дракона. Ярко-синий цвет ее не тускнеет от дождей и яркого солнца, краска никогда не шелушится, царапины и надписи к ней не пристают. Словом, очень уважающая себя дверь. Но она не открывается НИ-КО-ГДА. Об этом знают абсолютно все на бульваре и в близлежащих кварталах, и даже по ту сторону реки слыхали о синей двери – когда безоблачными летними вечерами иссякали все другие поводы для разговоров, бывало, какой-нибудь усатый завсегдатай маленького полуподвального трактирчика принимался громко рассуждать о том, что же скрывается за «той самой синей дверью». На него обычно незлобно шикали, и разговор плавно перетекал на другие темы…
Ну вот, пока я вам тут объясняю про синюю дверь, солидный господин с тростью уже успел перейти бульвар, и теперь шагает к станции по солнечной его стороне. И не жарко же ему… Яся, сперва оторопевшая от неожиданности, шагает по левой стороне бульвара, стараясь не упустить типа с тростью из виду. Впрочем, это нетрудно – солнечная сторона бульвара пустынна, платаны редки и неназойливы, а синий сюртук отлично виден на фоте серых каменных стен и рыжих кирпичных кладок. Именно таким манером – Яся по левой стороне улицы, солидный господин в сюртуке по правой – они прибывают на станцию. И – вот же чудо!! – поезд на столицу все еще стоит у перрона, важно пыхтя паровозной трубой. Яся на минуту даже застыла от изумления. Еще ни разу ей не удавалось успеть на поезд до столицы, а уж она пыталась не раз и не два. Некоторые жители городка вообще говорили, что поезд до столицы на их станции не останавливается – но вот же он, стоит, пыхтит трубой, блестит медью, важничает. Надо же…
Яся уже поставила ногу на ступеньку, чтобы подняться в вагон, как вдруг заметила, что господин в синем сюртуке садится совсем в другой поезд. Как же так?!?! Ясе даже в голову не пришло, что, застав на станции поезд до столицы, можно хотеть уехать куда-то еще. Она нерешительно шагнула обратно на перрон, завертела головой, пытаясь решить, что же делать.
‒ Вы едете, барышня? Пожалуйте в вагон, поезд скоро отправляется!
Пожилой кондуктор в форменной фуражке и с пышными рыжими усами доброжелательно смотрел на Ясю с верхней площадки вагона. «Чем-то он похож на кота…» ‒ невпопад подумалось Ясе, а вслух она спросила:
‒ Скажите, а поезд вон на той платформе – куда он едет?
‒ А, это поезд к самому синему морю. Он на нашей станции бывает очень редко, безо всякого расписания, на него и билеты никто обычно не берет. Так что, барышня, вы едете?
Яся как-то нерешительно кивнула, и медленно поднялась по ступенькам к кондуктору. Выудила из кармана билет, ветхий и выцветший от времени. Кондуктор, важно кивнув, прокомпостировал билет и чуть посторонился, пропуская девушку в вагон. Яся шагнула внутрь и замерла в дверях, давая глазам время привыкнуть к полумраку. В голове у нее вертелась совершенно неудобная, угловатая какая-то мысль: «А что если я села не на тот поезд?!»
‒ Ну разумеется, ты села не на тот поезд! Зачем тебе в столицу, глупая?
Яся аж подпрыгнула от возмущения. Ну что за манера, так бесцеремонно читать чужие мысли?! С ближайшего сидения Ясю в упор разглядывала та самая важная дама со страусовым пером и надменным лицом. Удостоверившись, что Яся обратила на нее внимание, дама хмыкнула и невежливо ткнула в девушку пальцем:
‒ Ты посмотри на себя! Штаны дырявые, майка даже пуп не прикрывает, кольцо в носу, на голове воронье гнездо! Да тебя в столице даже из поезда не выпустят. Замарашка!
Почти выкрикнув последнее слово, дама сердито поджала губы и отвернулась.
«Вот это да!» ‒ оторопело подумала Яся. Она даже возмутиться не сумела, настолько дикой показалась ей выходка страусиной дамы. Как будто люди ездят в столицу, чтобы нарядами похвастаться! Кому какое дело, как ты одет, если ты едешь в столицу! Туда, где самый главный в мире университет и самая большая библиотека!
‒ Дурашшшшшка… Все равно не тот поезд!
«Ну это уж слишком!» - подумала Яся, и решительно уселась на свободное место у окна, демонстративно не обращая внимание на колышущуюся за плечом расплывчатую тень. «Вот такого я от тебя, папочка, не ожидала!»
‒ Не ты ли мне всегда говорил, что нет ничего прекраснее стремления к знаниям, что путь познаний тернист и долог, и что нет места лучше, чтобы начать этот путь, чем университет в столице!!
‒ Девочка, с кем ты разговариваешь? ‒ напротив Яси, даже не спросив разрешения, уселся господин в синем сюртуке с тростью, и насмешливо прищурился.
‒ Я разговариваю с папой! А вы, между прочим, сели в другой поезд, я точно видела! И вообще, все эти ваши тайны про синюю дверь только голову морочат!
Яся начинала не на шутку злиться, и небо за окном поезда послушно затянулось свинцовыми тучами.
‒ Ну-ну, девочка моя, не стоит сердиться… Я-то сел на правильный поезд – к самому синему морю. А вот ты почему-то оказалась в другом… Пришлось исправить.
И тут Яся заметила, что поезд на столицу медленно трогается с противоположной платформы, и усатый рыжий кондуктор кот ехидно улыбается ей с крыши третьего вагона.
‒ Так! Или вы мне немедленно объясните, что здесь происходит, или… ‒ на улице раскатисто загрохотало, и первые дождевые капли нерешительно постучались в вагонное стекло. Глянув на них, Яся шмыгнула носом и неожиданно расплакалась.
‒ Ну вот, ну вот… ну что ты, не нужно плакать… ‒ Ясе в руку ткнулся носом теплый дымчатый котенок, на затылок опустилась мягкая старческая ладонь. ‒ Какие твои годы, лапушка, все еще впереди. Поезда да самолеты, леса да травы, дороги да тропинку – все доведут, все помогут… Ты только не плачь…
‒ Бабушка, знаешь, как мне тебя не хватает…
Яся глубоко дышит, успокаивая слезы. За окном сумерки, смутные тени проносятся мимо под мерный перестук колес. Дремлет на коленях у девушки теплый дымчатый котенок. Седой господин в сюртуке неторопливо раскуривает трубку.
‒ Так значит, мы едем к самому синему морю?
‒ Именно так, дитя мое, именно так.
‒ А зачем?
‒ Не знаю, дитя мое. Тебе виднее…
Согласно кивнув, Яся прижимается лбом к прохладному стеклу и закрывает глаза. В конце концов, она столько лет пыталась открыть синюю дверь и успеть на поезд к синему морю…
kroharat: (книги)
2016-03-05 12:59 pm

Ух ты, шестой!

Оригинал взят у [livejournal.com profile] rualev в Ух ты, шестой!
Друзья!

По сложившейся за последние годы традиции, весной Заповедник Сказок анонсирует новую книгу. И это время настало!
Как недавно сказал в фейсбуке один человек:
«Уже мнусь с ноги на ногу в нетерпении подержать шестой том, как кот при виде, что хозяйка режет мясо...»
Мы знаем, что такое же нетерпение испытывают многие постоянные читатели Заповедника. Поэтому команда шестого тома без долгих предисловий сообщает:

Начинается подписка на новый сборник — Заповедник Сказок 2016!



Памятка подписчику... )

kroharat: (книги)
2015-12-15 06:32 am

В следующей жизни, когда я стану кошкой...

Ко "Дню ведьминых кружев" в Заповеднике сказок.


Джинн проснулась от того, что настырный солнечный заяц гладил ее по щеке теплой лапой. Не открывая глаз, она потянулась, словно кошка, и сделала глубокий вдох. Пахло цветущими липами, кофе и свежей выпечкой. Заяц, застрекотав, стремительно скакнул с постели на подоконник и, просочившись сквозь собственное отражение в стекле, был таков.
Вскочив с постели, девушка распахнула окно пошире и высунулась наружу. Над Старым Городом раскинулось во всю ширь васильковое летнее небо. Черепичные крыши старых домиков выгибались горбом, подставляя солнцу чешуйчатые спинки. Ветерок ласково теребил древесные кроны. Коты и голуби мирно соседствовали среди выставленных на улицу столиков уличных кафе, цветочных клумб и неторопливо гуляющих туристов. И над всем этим плыл упоительный аромат свежей, еще горячей сдобы – мансарда Джинн была расположена как раз над маленькой пекарней, и девушка частенько завтракала там, ведя неспешные разговоры с хозяйкой, тетушкой Мартой.
— Ух ты, миндальные круассаны на завтрак! — Джинн совершенно по-девчоночьи захихикала и побежала в душ. Утро обещало быть славным.
Часом позже Джинн устроилась у крохотного уличного столика с парой пышных круассанов на тарелке и чашкой горячего латте. Довольно зажмурилась, подставляя лицо теплому летнему ветерку. Слизнула густую молочную пенку. Лениво почесала за ухом полосатого кота, с хозяйским видом развалившегося на соседнем стуле. Раскрошила кусок булки нахальному воробью, задорно скачущему по дальнему краю столика. А потом задумалась.
Лето, море, теплый ветерок, смолистый запах сосен, узкие улочки Старого Города и круассаны по утрам – это все, конечно, хорошо. Но она уже больше месяца сидит без работы. Кое-какие сбережения у нее, конечно, есть. Но на длительное безделье их совершенно точно не хватит. Да и не нравилось Джинн сидеть без дела. Впрочем, сложной работы она тоже не хотела. Джинн казалось, что последнее время внутри у нее поселилась какая-то беззаботная, непоседливая птаха – хотелось прыгать, скакать, расправлять крылья навстречу солнцу и улыбаться. Хотелось в жизни простоты, прозрачности и какого-то легкого, необременительного смысла. И совсем не хотелось ответственности.
Внимание девушки привлек длинный, протяжный чаячий крик откуда-то сверху. Она запрокинула голову к небу и вгляделась – легкие пушистые облака выстраивались там не то в маленьких китайских дракончиков, не то в воздушных змеев, не то в ангелов с непропорционально длинными крыльями. Вдруг одно нахальное облачко легкомысленно подмигнуло девушке и прикинулось луговой ромашкой с мохнатым шмелем в центре.
«Вот ведь обормотище!» — Джинн мысленно погрозила облаку кулачком и хихикнула. Ну вот как тут думать о серьезном, когда они так безобразничают?!
К столику неслышно подошла хозяйка пекарни и поставила перед девушкой мисочку, полную свежей малины, и молочник со сливками.
— Держи, ребенок! А то ускачешь опять, как стрекоза, на весь день, не евши – много ли в тех круассанах плоти, один воздух да сдобное кружево, воробью на закуску. Кушай!
Джинн с обожанием посмотрела на Марту. Ей так нравилось ее невозмутимое спокойствие и незаметная, неброская ласка. Ее замысловатая речь и странные, вычурные метафоры. Ее мягкие, чуть полноватые, пахнущие молоком и сдобой руки… Словно любимая тетушка-фея из доброй сказки. Марта легонько провела ладонью по кудряшкам Джинн и усмехнулась:
— Ну какие у тебя заботы, ребенок… Их смоет первым же летним ливнем! Не тревожься, все будет!
Джинн с недоумением посмотрела на тетушку, но та уже ушла обратно в пекарню.
А и правда, какие у нее заботы?! Неужели же она не найдет работу себе по душе, легкую и необременительную, как июльский дождик… хотя бы до конца лета, а там видно будет. В Старом Городе ведь столько уличных кафе и маленьких ресторанчиков, можно хоть официанткой между столиками юлить – и развлечение, и достаток.
Решив так, Джинн тут же отправилась осуществлять намеченное. Полосатый кот, недолго думая, увязался за ней – надо же кому-то приглядеть за этим несуразным человеческим существом!
Найти работу официанткой в Старом Городе оказалось вовсе не так легко, как представлялось Джинн. Летний сезон давно уже начался, так что все вакансии были заполнены. Так отвечали ей во всех встречных кафе и ресторанчиках – где-то с сожалением, где-то равнодушно, где-то с откровенной издевкой – спохватилась, мол… Присев на скамейку в крохотном скверике, с трех сторон окруженном старинными домиками с кособокими крышами, девушка задумалась. Полосатый кот, убедившись, что в ближайшие несколько минут его подопечная никуда не уйдет, счел возможным отлучиться ненадолго по своим кошачьим делам. Не замедлив этим воспользоваться, нахальный воробей тут же вспорхнул на спинку скамейки и принялся громко чирикать, напрашиваясь на подачку. Но Джинн, глубоко задумавшись, его не слышала.
Вдруг внимание ее привлек протяжный, надрывный скрип, раздавшийся прямо над головой. Глянув вверх, девушка увидела, как в одном из древних домиков распахнулось, явственно нехотя, большое витражное окно на втором этаже. Из окна волнами поплыл странный, терпкий и чуть горьковатый, но в целом приятный аромат. Что же может так пахнуть? Не еда, не напитки и не парфюм… Но какой знакомый запах…
— Книги! Так пахнут старые бумажные книги! — радуясь разгаданной задачке, Джинн по-детски хлопнула в ладоши. И тут же, заработав недовольный взгляд успевшего вернуться невесть откуда полосатого кота, улыбнулась собственной ребячести. Бесцеремонно почесав кота за ухом, девушка вскочила на ноги и торопливо зашагала ко входу в дом с витражными окнами.
— Вдруг там настоящая старинная библиотека?! Надо посмотреть!
Джинн обожала книги.
На входной двери – массивной, деревянной, с кованой металлической ручкой – не было никаких пояснительных табличек из тех, что обычно вешают перед входом в публичные заведения. Не было их и на стенах по обе стороны двери, и над дверным проемом. Но вот в окошке слева от входа Джинн заметила выцветший листочек в клеточку, на котором небрежным почерком с завитушками было написано:
«Старшему архивариусу БВБ требуется временный помощник для работы в читальном зале. Без опыта работы, без вредных привычек, без полосатых котов. Интересоваться у Сибелиуса, второй этаж, дверь с колокольчиком»
Захихикав от очевидной абсурдности объявления, Джинн потянула на себя тяжелую дверь. Та, словно нехотя, слегка приоткрылась – из щели повеяло прохладой и все тем же книжным запахом.
— Ждите меня тут! — приказала Джинн недовольному полосатому коту и наглому воробью, и решительно скользнула внутрь.
Сумрачный коридор, начинавшийся прямо от двери, вывел девушку к витой лестнице, спиралью закручивающейся вверх в некоем подобии колодца. Джинн, настороженно озираясь, принялась медленно подниматься, пытаясь решить, где у этой лестницы заканчивается первый этаж и начинается второй. Но долго думать ей не пришлось – поднявшись всего-то ступенек на десять, она практически уткнулась носом в обычную дверь, выкрашенную когда-то голубой краской, теперь почти облупившейся. Прямо по центру двери висел на бардовой бархатной ленточке старинный медный колокольчик. Джинн, нерешительно протянув руку, легонько коснулась его указательным пальцем. В воздухе поплыл ласковый мелодичный звон.
— Входите, не заперто!
Вздохнув, словно перед прыжком в глубокую воду, Джинн толкнула дверь и вошла.
***
— Поскольку идет дождь, было бы уместно выпить чаю!
Проскрипев эту глубокомысленную фразу, грифон постучал длинным когтем по кожаной обложке старинного манускрипта и торжественно удалился в подсобку – видимо, ставить чайник. Джинн тихонько вздохнула. Характер у грифона оказался вздорный.
«Видимо, придется пить чай. С козинаками!»
При мысли о любимом грифоньем лакомстве Джинн передернуло. Обычно она любила козинаки. Но грифон, похоже, считал, что другой еды на свете не существует, и усердно потчевал сотрудницу прессованными в меду семечками по три раза в день. Не считая перерывов на чай.
Грифона звали Сибелиус, старший архивариус БВБ. Что именно обозначали буквы БВБ, Джинн выяснить не удалось – хотя она подозревала, что это аббревиатура названия «Большая Волшебная Библиотека». Или «Большая Вздорная Башня». Или «Бесхвостая Ворчащая Булка», если уж на то пошло. Не все ли равно… Хотя на библиотеку похоже все-таки больше.
Девушка проработала у Сибелиуса всего-то неделю, чувствуя себя больше обузой, чем помощницей. Столько тут оказалось всяких премудростей – каталоги, реестры, карточки, большие журналы регистрации, читательская картотека. А еще специальные метелки для книжной пыли, тряпочки для полировки кожаных переплетов, баночки с воском для пергаментных свитков, веники, чтобы гонять посетителей, и кормушка для пауков. Да-да, в библиотеке водились крупные пауки, и в обязанности Джинн входило кормление этих тварюшек. Зачем в библиотеке пауки, Сибелиус объяснить не соизволил. Сказал, что так, мол, положено. А потом строго посмотрел на девушку и ворчливо проскрипел: «И вообще, не задавай лишних вопросов!»
Не задавать лишних вопросов – это было любимое наставление Сибелиуса. Джинн услышала его раз 800 в свой первый рабочий день, раз 600 во второй, раз 300 на третий. К концу недели Джинн осмелилась тихонько спросить:
— А грифон – это имя или фамилия?
— Грифон – это сущность. И вообще…
—… не задавай лишних вопросов. Ясно.
На самом деле, работа оказалась нетрудной и интересной. Разумеется, Джинн приходилось какое-то время тратить на скучные дела вроде уборки – но даже это иногда становилось увлекательным занятием. Например, довольно скоро Джинн выяснила, что метелка для пыли обладает очень гордым нравом и не любит, когда ее хватают резко и без надлежащих почестей. В таких случаях она не сметает пыль, а старательно разгоняет ее среди высоких стеллажей, возмущенно при этом фыркая. Мягкие тряпочки для влажной уборки любят сплетничать. А в оконных витражах живут очень шаловливые солнечные зайцы, обожающие дразнить редких посетителей, пуская им в глаза радужные блики.
Уборка занимала обычно пару часов. Все остальное время, если не было посетителей, Джинн разрешалось бродить среди книжных полок, гладить руками книжные спинки, шелестеть страницами и читать в свое удовольствие. Главное – не мешать постоянно чем-то занятому Сибелиусу и ни в коем случае не задавать лишних вопросов.

Этим утром, неожиданно дождливым и хмурым, Джинн устроилась на широком подоконнике в дальнем конце библиотеки. Был четверг – а по четвергам библиотека была закрыта для посетителей – так что Джинн, быстро управившись со своими нехитрыми обязанностями, справедливо решила, что теперь самое время почитать. Книжку она присмотрела уже давно. Книга была странная – грязная, потрепанная, в мятом переплете из расслоившегося картона – совершенно непонятно, что эта замухрышка делала в приличной библиотеке. Джинн сначала решила, что это какой-то особо редкий и ценный экземпляр – но книга стояла вовсе не в секции библиотечных редкостей, а на дальнем стеллаже у входа, в секции под пренебрежительным названием «Разное». Проще говоря, туда обычно сваливали всякий книжный хлам, который больше определить было некуда, а выбросить пока жалко. Книга называлась странно: «Крыло мертвой бабочки». Автор неизвестен.
«Ну-ну, посмотрим, что это за гримуар такой», ‒ хихикнула себе под нос Джинн, поудобнее устраиваясь на подоконнике, и отрыла книгу.

У Горюн-реки, там, где полощут свои ветви в текучей воде плакучие ивы, где замшелые камни перешептываются на закате - там растет Забвень-трава, горше которой нет на всем белом свете.
У Горюн-реки, там, где черна вода в глубоком омуте, где стылый камыш качает на ветру бледно-зелеными плетьми рук - там растет Забвень-трава, слаще которой нет на всем белом свете.
У Горюн-реки, там, где печальная птица-кликуша кричит на заре в зарослях рогоза, где свила гнездо дикая птица выпь - там растет Забвень-трава, ядовитей которой нет на всем белом свете.
Ты услышь, дитя, слово доброе.
Ты пойди, дитя, до Горюн-реки,
испроси, дитя, ты Забвень-травы,
в ноги поклонись реке-матушке.
И нарви, дитя, ты Забвень-травы.
Завари отвар из седой воды,
Завари отвар из густой травы,
Завари отвар из заветных слов.
И испей, дитя, яда сладкого,
Правдой горькою ты запей его,
Выпивай до дна ковш забвения.
Позабудь, дитя, думы горькие...
Позабудь, дитя, мысли странные...
Позабудь, дитя, чувства тщетные...
Снова быть тебе сиротинушкой,
Снова мыкаться по чужим углам.
Снова ляжет путь у босых ступней -
Так уж в этот раз ты послушайся!
Сторонись, дитя, ты чужих людей,
Сторонись, дитя, ты чужих дорог,
А не то опять станешь вдруг чужим,
Странным станешь вновь - вчеловеченным...

‒ Ох, Джинн, девочка, как же это тебя угораздило?!...
Темнота. Вокруг какие-то шорохи, шепоты и скрипы. Пахнет чем-то странным, почти неприятным. Тело тяжелое, словно налито свинцом, даже руку не поднять… Ужасно болит голова, и что-то пульсирует в висках – тум-тум-тум… Тум-тум-тум. Тум-Тум-Тум! ТУМ-ТУМ-ТУМ!!!
‒ Аааа, прекратите! Барабаны!
‒ Сейчас, малыш…
Прохладные ладони ложатся на виски, пальцы легонько поглаживают кожу, словно успокаивая испуганного зверька – и боль понемногу начинает стихать. Первыми умолкают барабаны – и Джинн с облегчением делает глубокий вдох.
‒ Вот, молодец. Дыши медленно и глубоко. Вдох-раз-два-три-выдох-раз-два-три-пять. И снова – вдох-раз-два-три-выдох-раз-два-три-пять… Ну как, получше?
Джинн нехотя открывает глаза, почти готовая к новой вспышке боли в висках. Но нет, всего лишь ноет слегка. Вокруг полумрак, на полу рыжими пятнами расплескался свет уличных фонарей. И она, Джинн, тоже на полу. Полулежит, опираясь головой о чье-то не слишком мягкое колено.
‒ Что? Кто вы?
Джинн с недоумением смотрит на молодого человека, чьи прохладные ладони все еще легонько растирают ей виски.
‒ Привет, Джинн. Меня зовут Мерлин.
‒ Мерлин? Как в сказке про короля Артура?
‒ Ну… почти.
‒ Кхе-кхе… Раз все закончилось хорошо, полагаю, следует выпить чаю…
‒ … с козинаками! ‒ тихонько смеётся парень, и тонко натянутая струна где-то внутри солнечного сплетения Джинн перестает звенеть, отпускает.
Грифон, недовольно прошуршав крыльями по полу, оставляет эту ребяческую выходку без комментариев. Вскоре из подсобки доносится шум закипающего чайника.
‒ Ну, как думаешь, сможешь встать?
‒ А что, я отлежала тебе коленку? Конечно смогу… ‒ Джинн, негодуя, вскидывается резким движением, и тут же почти падает обратно, со стоном закрыв глаза.
ТУМ-ТУМ-ТУМ!
‒ Пожалуй, мы с коленкой еще немного потерпим твое назойливое присутствие, ‒ в голосе, противореча язвительным словам, забота и тепло. Прохладные пальцы снова принимаются поглаживать виски, словно усыпляя боль. ‒ Дыши, малыш, ладно? Медленно и глубоко… Вдох-раз-два-три…
«Какой я тебе малыш?!» ‒ мысленно возмущается Джинн… но как-то вяло. Сил нет даже думать, все в голове словно опутано липкой паутиной, и этот странный сладковатый запах…

***
Солнечный зайчик уже несколько минут настойчиво тормошил Джинн – мол, вставай, утро пришло и всё такое! Девушка медленно открыла глаза – и вздрогнула. На полу, в пятне солнечного света, сидел Мерлин с кружкой кофе в руках, и с улыбкой смотрел на нее. Джинн ойкнула и рывком села, судорожно кутаясь в одеяло.
— Мерлин?! Что ты тут делаешь?
— Мммм… Вообще-то, пью кофе. А на что это похоже?
Джинн помотала головой. Она совершенно не помнила, чем закончился вчерашний вечер. Наваждение какое-то…
‒ А как ты тут очутился?
‒ А ты совсем ничего не помнишь?
‒ А ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос?
Мерлин аккуратно поставил кружку на пол и пристально посмотрел на Джинн.
‒ Я попал сюда очень просто – через дверь. Ключ был в твоей сумочке… впрочем, он не пригодился, дверь нам открыла твоя соседка.
‒ Моя соседка?
‒ Ну да, тетушка Марта, владелица кондитерской. Она очень за тебя беспокоилась и взяла с меня слово, что я ни в коем случае не оставлю тебя одну.
‒ И именно поэтому ты здесь?
‒ И именно поэтому я здесь.
‒ А я? ‒ Джинн посмотрела на Мерлина почти жалобно.
‒ Что – ты?
‒ А я здесь как оказалась?! ‒ Джинн была почти готова заплакать.
‒ Ох, Джинн… Я тебя принес. Вчера вечером. На руках. От самой библиотеки, под дождем, под жалобные причитания Сибелиуса. Оказалось, он совершенно не готов лишиться такой ценной сотрудницы! Он тебе там, кстати, гостинец оставил, ‒ Мерлин кивнул куда-то в сторону кухонного стола. ‒ Подозреваю, там сверток с козинаками!
Джинн устало опустила голову на подушку и закрыла глаза. На лоб ей тут же легла прохладная ладонь.
‒ Снова плохо?
Она помотала головой и поглубже закопалась в одеяло.
‒ Зябко как-то… А что вчера случилось?
Поверх одеяла лег пушистый рыжий плед в шотландскую клеточку.
‒ Что-то ты мне совсем не нравишься, Джинн…
‒ Правда? ‒ Джинн нашла в себе силы ехидно усмехнуться. ‒ А мне казалось, что я очень даже симпатичная, и ты от меня совершенно без ума…
Мерлин только покачал головой, а потом присел у дивана на корточки, так, что его лицо оказалось на уровне глаз Джинн – и она с удивлением для себя разглядела в серых глазах Мерлина сочувствие и тревогу.
‒ Давай позовем доктора, а? Я умею оказывать только первую помощь при отравлениях, а с тобой явно не всё в порядке…
‒ При отравлениях? Так я вчера чем-то отравилась?
‒ А ты правда совсем ничего не помнишь?
‒ Ну, я пришла на работу, разобрала карточки, собрала читательские заказы на завтра, убралась в секции манускриптов. Потом мы пили чай… может, я козинаками отравилась?!
Мерлин улыбнулся и отрицательно покачал головой.
‒ А дальше?
‒ А дальше… кажется, пошел дождь. Работы больше не было, и я устроилась с книжкой на подоконнике, как обычно.
‒ А что за книжка, не помнишь?
‒ Помню. Старая такая, потрепанная, в грязной картонной обложке, в пятнах вся. Название от руки написано, а титульного листа нет.
‒ И что за название? ‒ казалось, голос Мерлина зазвенел от напряжения. Джинн удивленно на него посмотрела.
‒ Дурацкое какое-то название, что-то про дохлых бабочек… Я еще подумала – ну зачем так противно книжку называть?...
‒ «Крыло мертвой бабочки»? А что именно ты там прочитала, не помнишь?
‒ Точно, «Крыло мертвой бабочки». А ты откуда знаешь?
Мерлин нетерпеливо покачал головой.
‒ Джинн, что ты читала? Вспомни, это важно!
Девушка нахмурилась, чуть прикрыла глаза.
‒ Я правда не помню, Мерлин, все как будто в тумане… Вроде, про траву какую-то. Про горькую траву.
Мерлин со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Потом, достав из кармана телефон, он принялся быстро пролистывать имена в записной книжке.
‒ Там чем я отравилась, Мерлин? Дохлыми бабочками? ‒ в голосе Джинн было примерно пополам страха и сарказма.
‒ Если бы… ты отравилась Забвень-травой. Ее еще называют иногда «ведьмино кружево».
‒ Почему ведьмино?
‒ Потому что наговор Забвень-травы выплетает ведьма. Плетет его, словно кружево – букву за буквой, слово за словом, стебель за стеблем… Доктор нам тут вряд ли поможет. Нужна ведьма, причем сильная.
Джинн истерически рассмеялась.
‒ Ну и где ты собираешься искать ведьму?! В глухом лесу, в тридевятом царстве?
***
Оказалось, что в Старом Городе до ближайшей ведьмы можно доехать на трамвае. Проехав в подтренькивающем и позвякивающем вагоне всего пару остановок, Джинн с Мерлином углубились в хитросплетение узеньких улочек, пышных палисадников и заброшенных пустырей. Нужный дом – чуть покосившийся деревянный особняк с эркерами и мезонином – обнаружился в глубине заросшего, неухоженного сада.
Стоя на крыльце перед неплотно прикрытой дверью, Джинн поежилась и вызывающе посмотрела на Мерлина.
‒ А что мы ей скажем-то? И как ты вообще себе это представляешь: «Здравствуйте, мы ищем ведьму!» Вот ведь бред какой!
Дверь вдруг отворилась с протяжным скрипом. Джинн от неожиданности подпрыгнула и чуть не упала с высокой ступеньки крыльца. Мерлин, хмыкнув, крепко взял ее под руку и решительно шагнул внутрь.
‒ Ну чего вы там в темноте копошитесь? Проходите уже! Прямо по коридору до конца…
В конце коридора обнаружилась просторная, залитая светом кухня. В центре кухни возвышался массивный деревянный стол – а на нем пахучими охапками были свалены всякие ветки, стебли, кусочки мха, цветки и травы. За столом сидела стройная, элегантно одетая брюнетка лет сорока. Постелив на колени кухонное полотенце в легкомысленную цветастую клеточку, она перебирала растения длинными пальцами с аккуратно наманикюренными ногтями, и связывала их в небольшие пучки.
‒ Ведьма…‒ пробормотала, озираясь, Джинн.
‒ От ведьмы слышу! Мерлин, кого ты мне опять приволок?
Хозяйка, недовольно нахмурившись, отложила недовязанный пучок и сердито уставилась на посетителей. Мерлин, отвесив даме элегантный поклон, вежливо улыбнулся.
‒ Леди Ви! Простите мою спутницу, она немного растеряна… Видите ли, у нас случился небольшой инцидент с ведьминым кружевом, и теперь…
‒ И теперь, ради спасения твой ненаглядной задницы, мне придется бросить все дела и лечить эту дуреху, пока она совсем не развоплотилась! Вот уж обрадовал…
Джинн возмущенно хмыкнула.
‒ Не очень-то и хотелось! Мерлин, пошли отсюда!
‒ Дамы… Джинн, леди Вивьен, давайте сразу развеем это досадное недоразумение…
Леди Ви, встав одним плавным, струящимся движением, оказалась на голову выше Мерлина. Шагнув к Джинн, она решительным движением ухватила ее за локоть и почти силком усадила на стул.
‒ Садись, девочка. И не слушай этого пустозвона, он свою шкурку спасает. Скажи мне, где ты взяла ведьмино кружево?
Джен, слегка ошарашенно глядя на леди Ви, пожала плечами.
‒ Я точно не знаю… Видимо, в книжке прочитала.
‒ Что??
‒ Леди Ви, позвольте мне все объяснить…
‒ Мерлин, ты клялся нам, что эта гнусная книжица была уничтожена. Тобой. Лично. Все бабочки, на чьих крыльях ты писал эту гадость, оплаканы и преданы огню. Все заклинания обезврежены, все жертвы расколдованы.
‒ Леди Ви…
‒ И вот теперь, почти год спустя, ты приводишь ко мне девочку, которая прочитала заклинание забвень-травы, оно же ведьмино кружево, В КНИГЕ?!
‒ Это не та книга, леди Ви, ‒ Мерлин, хоть и был бледен, держался с достоинством.
‒ Не та? А ты успел настрочить еще одну?
‒ Да нет же… О майн котт… Это была копия. Бумажная копия. Кто-то, видимо, успел переписать мой гримуар до того, как он был уничтожен.
‒ Это правда? ‒ изумрудно-зеленые глаза леди Ви требовательно уставились на Джинн.
‒ Эээээ… что именно?
‒ Ты прочитала заклинание в БУМАЖНОЙ книге?
‒ Нууу… да. А какие еще, по-вашему, книги бывают в библиотеке?
‒ Святая невинность… Скажи мне, дитя мое, а зачем тебе вообще понадобилось читать заклинание? Ты что, рецепт приворотного зелья искала? Или отравить кого хотела?
Джинн так и подпрыгнула на стуле от возмущения.
‒ Да что вы все прицепились ко мне со своими заклинаниями?! Вот же бред какой! Я книжку читала в библиотеке, понятно вам?! Я работаю в библиотеке. Нашла там интересную книжку, решила почитать. А потом…. Ой, мамочки! ‒ Джинн в ужасе уставилась на собственную руку, сквозь которую косыми лучами просвечивал золотистый солнечный свет, льющийся из окна.
‒ Ну, а как ты думала? ‒ в голосе леди Ви проскользнула непрошенная нотка сочувствия. ‒ На то оно и ведьмино кружево… Вуаль забвения его еще называют. Забвень-трава – она такая. Еще пару часов – и все.
‒ Что – все? ‒ полным ужаса шепотом спросила Джинн.
‒ Развоплотишься. И память о тебе развоплотится – как и не было тебя в этом мире. Станешь свободным духом, будешь парить над водами, летать в поднебесье…
Джинн зажмурилась и зажала ладонями уши.
‒ Бред какой… Это все бред. Это сон. Я сейчас проснусь с высокой температурой, выпью аспирина, и все будет хорошо…
Леди Ви хмыкнула и обернулась к Мерлину.
‒ Ну, натворил ты дел, поздравляю. В этот раз простой взбучкой не отделаешься…
‒ Леди Ви, я Вас очень прошу… Ведь девочка ни в чем не виновата, она, можно сказать, случайная жертва. Помогите ей!
‒ А как ты себе это представляешь, Мерлин? Чем я ей помогу?
‒ Но… но ведь от наговора забвень-травы существует противоядие!
‒ От обычного наговора обычной забвень-травы – существует. А вот от бумажного образа заклятья, воплощенного в жизнь неопытной, но чертовски сильной ведьмой – вряд ли… Ты разве не заметил, что подружка твоя – самая настоящая ведьма?
Мерлин, крутанувшись на каблуках, пристально уставился на Джинн. Сделал несколько пассов руками, медленно обошел стул, на котором, все еще зажмурившись, сидела девушка. Недоверчиво покачал головой.
‒ Что, ты даже не подумал на ауру ее посмотреть? Эх ты, маг… Обыкновенной девчонке с твоей книжицы ничего бы не сделалось… ну, может, голова разболелась бы. Бумажные копии магических артефактов после уничтожения оригинала силы не имеют. Обычно. Но, кажется, твоя талантливая подружка об этом не знает…
‒ Но если Джинн настолько сильная ведьма, она может повернуть заклинание вспять сама. Или нет?
‒ Может. Или, точнее, сможет – после того, как выучится азам магического искусства, знахарства и ведьминских практик. Предварительно поверив в то, что она ведьма, разумеется. Судя по ауре, таланта ей не занимать, так что лет за тридцать-сорок управится. Загвоздка лишь в том, что осталось ей, от силы, часа полтора. Ну, два, если очень повезет.
‒ А потом?
‒ Ну что потом? Сказала же – станет свободным духом, будет над водами парить и все такое…
‒ А это обязательно?
‒ Что обязательно?
‒ Над водами парить.
‒ Мерлин! Как в тебе уживается полная безграмотность и вполне приличные магические способности? Совершенно непонятно… Свободные духи не связаны никакими обязательствами – на то они и свободные… Могут парить, могут в кладовке пыль собирать, могут в дерево вселиться, могут в зверя или птицу. Чем больше парят в своей бестелесной форме, тем больше теряют человеческую сущность.
‒ А ведь это идея! Если вселить дух Джинн… ну, скажем, в кошку… и отдать ее на обучение опытной ведьме… можно выиграть время. Всему ее научить. А потом она повернет заклинание вспять – и все вернется на круги своя…
Тираду Мерлина прервала звонкая пощечина.
‒Ох… для полуразвоплотившейся девушки ты очень больно дерешься, Джинн…
‒ Немедленно верни все как было! Я хочу обратно в библиотеку, чтобы ничего этого не было!!
‒ Джинн, девочка, да я же пытаюсь… Ты же сама слышала, что сказала леди Ви…
‒ НЕМЕДЛЕННО!!! ВЕРНИ!!! ВСЕ!!! КАК!! БЫЛО!!! ЧТОБЫ!! НИЧЕГО!!! ЭТОГО!!! НЕ БЫЛО!!!

Темнота. Вокруг какие-то шорохи, шепоты и скрипы. Пахнет чем-то странным, почти неприятным. Тело тяжелое, словно налито свинцом, даже руку не поднять… Ужасно болит голова, и что-то пульсирует в висках – тум-тум-тум… Тум-тум-тум. Тум-Тум-Тум! ТУМ-ТУМ-ТУМ!!!
‒ Аааа!
‒ Тихо, тихо! Не надо так быстро вскакивать! Сейчас станет полегче…
Фельдшер в белом халате сочувственно покосился на Джинн, убирая пустые ампулы в сумку. Улыбчивый кучерявый доктор аккуратно снял манжетку тонометра и легонько потрепал девушку по плечу.
‒ Мигрень, сосудистый спазм… Бывает. В больницу поедете?
Джинн, судорожно вдохнув, отрицательно покачала головой.
‒ Тогда нужно много лежать. Попросите своего начальника вызвать Вам такси и полежите дома пару дней. Покой, тишина, теплое питье. Чай любите?
Джинн аккуратно кивнула.
‒ Ну вот, слабенький чай можно пить. Или травяные отвары. Всего хорошего!
Джинн недоуменно уставилась в спину уходящему доктору. Что это было?
Из-за стеллажей послышались шаркающие шаги и дребезжащий старческий голос произнес:
‒ Кхе-кхе… Поскольку в этот раз все опять закончилось хорошо, полагаю, следует выпить чаю…
kroharat: (other reality)
2015-09-19 02:37 pm

Сегодня обязательно прилетит дракон!

К проекту №103 в Заповеднике Сказок, День сказок и картинокб картинка №44.





‒ А знаешь, что?
‒ Что?
‒ Мне кажется, сегодня обязательно прилетит дракон!!
Мы с Юлькой сидим на застекленной веранде больничного корпуса номер пять и смотрим на проплывающие по небу облака. Одно из них чем-то неуловимо напоминает неуклюжего, толстенького дракончика.
Юльке девять, хотя она всем говорит, что уже почти совсем десять (через семь месяцев – конечно, почти). У Юльки пижама в слониках, хвост «пальмочкой» на голове и гипс на правой ноге – от кончиков пальцев до середины бедра. Это Юлька неудачно упала с бревна – не того, которое спортивный снаряд, а настоящего бревна. Юлька говорит, что у них в детдоме, во дворе, лежит огромная куча бревен – и они лазят на эти бревна «в поисках приключений». Ну вот, Юлька свою порцию приключений уже получила.
Юлька говорит, что в больнице ей нравится – кормят вкусно и нянечки добрые. Здесь, в пятом корпусе, всего два отделения – ортопедия на первом этаже, онкология на втором. Первый этаж почти всегда полупустой – и Юльке редко приходится воевать с другими детьми за пульт от телевизора или мятые комиксы в пестрых обложках. А книги так и вовсе почти никто не берет, так что Юлька читает в свое удовольствие. Только вот персонала на первом этаже маловато, так что Юльке приходится полагаться на меня, чтобы попасть на веранду или в больничный сад. Все-таки с креслом-каталкой она управляется не очень ловко, а некоторые дверные проемы на первом этаже до смешного узкие.
Я работаю в четвертом корпусе – там, где реанимация, отделение интенсивной терапии, нейрохирургия, гематология и отделение компьютерной диагностики. Из окон моего кабинета как раз видны окна Юлькиной палаты – и когда ей хочется погулять, она сажает на подоконник своего плюшевого кота Мартына. Так мы с ней договорились в самый первый день, когда познакомились в приемном отделении.

Я не люблю работать в «приемнике» ‒ там шумно, суматошно, детский плачь, недовольные родители, вечная беготня и нервотрепка. По счастью, попадаю я туда редко – так что в тот вечер Юльке, можно сказать, повезло наткнуться на меня в коридорчике между игровой комнатой и рентген-кабинетом. То есть мне повезло наткнуться на нее… в общем, нам обоим в тот вечер повезло.
Юлька приехала из своего детдома на «скорой» одна – некого было послать с ней пятничным вечером. Держалась она молодцом, храбро улыбалась и совсем не плакала – пока не услышала от замотанного доктора, что ногу придется «резать».
‒ То есть как резать?! Отрезать?? Мою ногу?? ‒ тут не сдержал бы слез даже самый мужественный герой, поверьте мне.
Медсестры, неодобрительно зыркнув в сторону смущенного доктора, принялись Юльку успокаивать и утешать – что никто ей ногу не отрежет, просто доктор сложит косточки как надо, а потом зашьет, и будет через пару месяцев Юлька, как новенькая, лазать по своим бревнам… Но слез уже было не остановить – да и концепция складывания косточек, как конструктора-лего, не показалась Юльке внушающей доверия. Так что Юлька все еще хлюпала носом, когда ее оставили ожидать «дядю-рентгенолога» в полутемном коридорчике, в стороне от основного шума и беготни. Вот там-то мы и встретились.
Я по натуре человек замкнутый и неразговорчивый, все это знают. Но пройти мимо плачущего в темноте ребенка моя совесть все же не позволила. Пришлось остановиться. И даже достать из кармана красный нос на резинке.
‒ Ты чего ревешь?
Юлька, подняв на меня заплаканные глаза, непонимающе моргнула.
‒ Чего ревешь, говорю? Плакать – это, конечно, полезно, но мыши в подвале жалуются, что их заливает…
Юлька, хихикнув, вытерла тыльной стороной ладошки глаза и хлюпнула носом. Пришлось отдать ей свой носовой платок – терпеть не могу сопливых детей.
‒ А потрогать можно?
‒ Ну вот еще! ‒ притворно возмутился я и наклонился пониже, чтобы ей сподручнее было дотянуться до красного носа с большой зеленой бородавкой.
‒ Классный! ‒ заценила Юлька, пожамкав нос и надавив пару раз пальцем на бородавку. ‒ Дашь поносить?
Пришлось отдать. Юлька с красными от слез глазами и красным же носом на резинке смотрелась просто отлично – о чем я ей тут же сообщил. Юлька довольно хихикнула, но быстро снова погрустнела. Пришлось устроиться на полу возле ее кресла-каталки и обстоятельно выяснить, в чем дело.
‒ Мне ногу будут резать. Говорят, сложат там кости и потом зашьют. А вдруг не так сложат? И, наверное, будет очень больно? Я вот как-то палец порезала – нечаянно, бумагой – почти неделю потом болело. А тут нога…
Юлька снова принялась хлюпать. Пришлось объяснять:
‒ Знаешь, Юль, есть такой специальный доктор – называется анестезиолог. Он даст тебе лекарство, от которого ты заснешь крепко-крепко. И будешь спать, пока другой доктор будет чинить твою ногу. Так что ты ничего не почувствуешь. Потом, когда проснешься, будет немножко больно, но можно будет попросить у медсестры таблетку или укольчик, и болеть перестанет. Честное слово.
Поморщившись при слове «укольчик», Юлька внимательно на меня посмотрела, а потом недоверчиво спросила:
‒ А ты откуда знаешь? Тебе, что ли, тоже резали ногу?
‒ Нет, Юль, ногу мне не резали. Просто я и есть тот самый доктор-анестезиолог. Усыпляю детишек, чтоб у них не болело…
Юлька, как-то странно шмыгнув носом, взяла мою руку и прижалась к ней мокрой от слез щекой.
‒ Ты хороший. А твое лекарство вкусное? А много надо выпить?
Пришлось признаваться, что лекарство надо не пить, а колоть. А для этого придется ставить канюлю, а это точно будет больно – хотя и быстро.
Юлька, тяжело вздохнув, доверчиво протянула мне свою тонкую, в синяках, лапку.
‒ Раз надо, то коли. Только ты быстро, ладно?
Вот так и познакомились.

Уговорить дежурного анестезиолога поспать лишние пару часов в ординаторской не составило труда. Его, кажется, совсем не заинтересовало, с чего это вдруг сменившийся с дежурства полчаса назад, мрачный и усталый доктор решил вернуться и дать наркоз поступившей по «скорой» девчонке. Ну и слава Богу – я же говорил, я человек замкнутый и неразговорчивый, мне лишние объяснения ни к чему. Под ногами не мешается – и ладно.
Юлька, кажется, по дороге из «приемника» до операционной растеряла всю свою храбрость. Красного носа ее тоже лишили, так что остались лишь огромные, покрасневший от слез глаза на бледном почти до синевы личике.
‒ Ну, Юль, ты готова?
Юлька попыталась улыбнуться дрожащими губами.
‒ А сны выбирать можно?
Хмыкнул.
‒ Тебе можно. Про что хочешь сон?
‒ Про дракона можно?
‒ Про дракона?
‒ Ага, про маленького толстого дракона. И про землянику.
Юлька клянется, что сон про дракона, сладко дрыхнущего под кустом на земляничной поляне, она все-таки видела. Я ей, конечно, не верю – но что ж мне теперь, спорить с больным ребенком? Тем более что у нее до сих пор в заложниках мой красный нос с бородавкой.

С тех пор прошло уже две с половиной недели. Юлька оправилась, перестала реветь, научилась клянчить у медсестер конфеты и строить умилительные мордахи буфетчице в обмен на лишнюю булочку с изюмом и стакан молока. Наши с ней прогулки по больничному парку или посиделки на веранде неизменно сопровождаются Юлькиными рассказами о маленьком толстом дракончике, увиденном ею во сне – как он любит землянику, какая у него уютная нора под кустом, как он воюет с белками за орехи, как он любит купаться в озере и как не любит, когда бабушка-дракониха заставляет его пить молоко с пенками. Я только хмыкаю – фантазии этому ребенку явно не занимать. Если б она еще поправлялась с такой же скоростью, с какой она истории про своего дракона сочиняет…
‒ Юля, обедать пора! Здравствуйте, доктор! Отвезете Юлю в столовую?
Юлька недовольно смотрит в спину ушедшей медсестре – того и гляди дырку проглядит.
‒ Даже не спросила, хочу ли я есть… А я не хочу! Как думаешь, дракон прилетит?
‒ Я тебе, Юлька, так скажу – дракон, может, и прилетит, но если ты не начнешь есть, он тебя не найдет! Потому что ты станешь совсем маленькая, с мизинчик! И придется тебя переселить в подвал, к мышам и паукам. Там тебя удочерит какая-нибудь толстая мышь, и будешь ты всю жизнь питаться хлебными корками и тырить сыр из мышеловок…
Юлька вдруг делается задумчивой и немножко грустной.
‒ Ну и что, что хлебными корками… Зато была бы семья, пусть даже и мышиная…
Вот идиот, нашел, кому ляпнуть про «удочерить»!
‒ Извини, Юль, я ляпнул, не подумав.
‒ Да ладно тебе! Я уже привыкла. К тому же, сегодня прилетит дракон, я точно знаю! И еще я придумала – ты оставайся на обед! Я тогда целую котлету съем, честное слово! И, может, даже суп!
И даже суп, о майн Котт! Мелкий бессовестный манипулятор! Разумеется, пришлось остаться.

Ночь опустилась на город как-то слишком быстро – вроде, когда уходил из больницы, еще было светло, а пришел домой - темень. Кинул ключи на тумбочку у двери и, не зажигая свет, прошагал к широкому окну – здесь, в мансарде старого дома, оно занимало почти всю стену. Распахнул, решительно уселся на подоконник, свесил ноги наружу. Длинный был день. Устал. Надо отдохнуть. Ночной ветерок приятно треплет по щеке прохладной ладошкой. Перемигиваются в вышине яркие августовские звезды. Пахнет морем. Оно, на самом деле, не очень далеко, всего в нескольких километрах – но пахнет так, как будто зеленые его волны плещутся внизу, у порога. Черепичные крыши и уютные рыжие огоньки фонарей отражаются в толще зеленоватой воды, по подоконнику деловито топчется птенец серебристой чайки, жалобно разевает клюв – клянчит рыбу. В акватории перемигиваются сигнальными огнями рыбацкие лодки, лунная дорожка стелется серебром до самого берега, горьковато пахнет лозой в песчаных дюнах. Ветер крепчает, на залив неторопливо наползает грозовая туча…
Тьфу ты, размечтался! Ну вот, накликал и в самом деле грозу! Ну и что теперь делать… Эх, видать, придется лететь под дождем!
Встал, скинул туфли, сладко потянулся. Осторожно ступил босыми ступнями на скользкую черепицу. Запрокинул голову к небу, подмигнул лукаво звездам, подпрыгнул – и полетел, полетел, подставляя крылья радостно искрящемуся ветру. Навстречу ночи, навстречу грозе, навстречу маленькой девочке, сладко спящей в обнимку с плюшевым Мартыном. Сегодня, Юлька, сегодня обязательно прилетит дракон!
kroharat: (замарашка)
2015-09-18 07:29 am

Горе луковое



К проекту 103 в Заповеднике Сказок - картинка №2.

76567_original.jpg

Сидела, уткнувшись лбом в колени. Хлюпала носом, вздыхала, размазывала слезы по щекам. Тоскливо смотрела на луну сквозь щель в неплотно задернутых занавесках. Жалела себя, страдала, маялась. Снова хлюпала носом. Мечтала сквозь слезы – вот был бы у нее ангел-хранитель, он бы такого не допустил!
‒ Тююю, развела сырость! Нашла о чем маяться, горюшко ты мое луковое!
Слезы на щеках просохли от изумления.
‒ Кто Вы, дедушка?!
‒ Кто-кто… Знамо, кто – ангел!
Деловито осмотрелся, неодобрительно покачал седой головой в расплывшейся, несуразной фетровой шляпе. Пошаркал видавшими виды ботинками в сторону кухни. Наполнил из-под крана старый металлический чайник – откуда взялся? – еще раз неодобрительно покачав головой в сторону чайника электрического. Водрузил чайник на плиту, на соседнюю конфорку поставил кастрюльку. Покопавшись в недрах поношенного двубортного пальто с заплатками на плечах, извлек пару луковиц, куриную ногу в целлофановой упаковке и солидную поваренную книгу. Торжественно водрузил на нос очки.
Нерешительно встала в дверях кухни, опершись плечом о косяк.
‒ Дедушка…
Внимательно осмотрел ее поверх очков – медленно, от макушки до пяток.
‒ Что у нас тут? Первая любоффь (так и сказал – «любоффь»), разбитое сердце… Эх, горе-горе, горюшко ты луковое…
Слезы вновь так и брызнули из глаз. Медленно сползла по косяку на пол, свернулась комочком в углу, заплакала.
Зашуршали страницы, забормотал чуть дребезжащий старческий голос.
‒ Тааак, посмотрим, что тут у нас от разбитого сердца помогает… Так… Бульон… лук мелко порезать… шумовкой… снять шкурки… картошечка… обжарить в подсолнечном масле… так…
Закипел с посвистом старый чайник. Услышала, словно сквозь толстый слой ваты – стеклянное треньканье посуды, деревянный стук дверок кухонных шкафчиков, металлическое бренчание ложечки о край чайной кружки.
‒ На-кось вот пока, выпей! Да на полу не сиди, попу застудишь, дурёха!
Вцепилась обеими руками в кружку, словно в спасательный круг. Потянула носом – пахнуло вдруг жарким июльским полднем, сладким ягодным соком на губах, грозовым небом. Отхлебнула – и покатилась вниз жаркая, уютно согревающая волна. Липовый цвет, мёд, сушеная земляника.
Забралась с ногами на топчан в углу, свернулась клубочком вокруг исходящей паром кружки. Присмотрелась – в кастрюльке на плите булькала деловито густая похлебка, на маленькой сковородке сосредоточенно шипело что-то луковым колечкам горячее масло.
‒ Дедушка… А Вы точно ангел? У ангелов крылья должны быть, меч огненный, нимб и всякое такое… А у Вас меч где?
‒ Меч-шмеч, нимб-блимб… Вот дурёха, начиталась сказок всяческих. На что он мне сдался, меч твой?! Искры от него, все пальцы в ожогах, и пожарная инспекция каждый Божий день недовольная с проверкой ходит… Нет уж, мне и без меча неплохо.
Надулась, обиженно засопела в кружку. Ворчит, дурёхой обзывается – тоже мне, ангел…
‒ А ты, дЕвица, на старика не обижайся! Я тебе как есть, всю правду говорю. Нету меча, пошто не нужён он мне. И нимб тяжёлый не нужён – в шляпе вот теплее, да и сподручнее. А крылья-то есть, вот, смотри…
Извлек из-за спины странную, несуразную конструкцию – из прутиков, перьев, кусков парусины с заплатками, каких-то пестрых лоскутков. Если долго смотреть, прищурившись, слегка похоже на неуклюжие, бестолковые какие-то крылья.
Испугалась – а вдруг он просто городской сумасшедший?! Или даже маньяк! Пробрался в квартиру, опоит ее сейчас сонным зельем, а потом…
Что потом, придумать не успела – старик, сердито сопя, плюхнул перед ней на стол миску, полную почти до краев.
‒ Ешь давай! Начитаются по своим интЫрнетам гадости всякой, а потом воображают невесть что! Сказано тебе – ангел я! Специальный, для таких вот дурёх бестолковых, горюшек луковых – самый что ни на есть луковый ангел!
Не удержавшись, фыркнула от смеха. Посмотрела в искрящиеся весельем, серые с серебринкой глаза, застенчиво улыбнулась. Нерешительно взяла протянутую ложку.
‒ Кушай, деточка. От разбитого сердца в юности мало что помогает. Время, говорят, все лечит – вестимо, то правда. Но и моя похлёбка не хуже.
Отхлебнула осторожно – не обжечься бы. Зажмурилась. Затихла, замерла, ощущая, как вместо сосущей тоскливой пустоты внутри разливается восхитительная теплая тяжесть, золотистая уютная дрёма…
‒ Дедушка, а Вы…
Села на постели, оглянулась в недоумении. Ветер играет с занавеской, солнечные блики на полу, детские голоса сквозь приоткрытое окно. И тихонько кружась, ложится на одеяло мягкое белое перышко.

kroharat: (хомкин)
2015-08-23 08:16 am

О пользе молока и печенек

Как-то раз, жарким августовским полднем, Хомка валялся пузом кверху на любимом ромашковом поле и громко размышлял о недолговечности всего прекрасного в этом мире:
‒ Опять плюшки закончились… Странные они какие-то! Вот утром, когда Лада их из духовки достает, кажется, что их очень-очень много! А к вечеру зайдешь на кухню – а там хорошо если одна черствая плюшечка на тарелке завалялась… Интересно всё-таки – куда же деваются плюшки?!
Белка, наблюдавшая за Хомкой с ветки росшего неподалеку дуба, прыснула от смеха. Ибо рассуждения о недолговечной природе плюшек сопровождались сопением и причмокиванием, с которыми хомяк доедал то ли седьмую, то ли восьмую по счету плюшку. Сегодня плюшки вышли особенно хороши, со свежей малиной и заварным кремом, и Хомка решил не отказывать себе в удовольствии. Тем более, что как раз вчера, случайно заметив свое отражение в глади озерной воды, Хомка решил, что бока его стали худее, чем на прошлой неделе. И ффост отощал – правда, пока лишь самую чуточку… А хомкам худеть категорически противопоказано, это все знают! Так что теперь Хомка налегал на плюшки с особым усердием…
Жаркое августовское солнце, румяное и круглое, с удовольствием разглядывало румяного и круглого хомяка, уютно сопящего на ромашковой поляне. Совсем не по-хомяковски свернувшись клубочком и подложив под щеку измазанные сладкой малиной лапки, Хомка спал, утомленный поеданием плюшек и сложными философскими размышлениями. И снилось Хомке, что он шагает по звездной дороге со своим другом Драконом, и собирает в большую плетеную корзину с крышкой…

‒ А что это мы такое собираем, Драконище? ‒ спросил Хомка, осторожно кладя в корзинку что-то маленькое, лохматое и хвостатое, только что найденное Драконом в зарослях звездного чертополоха.
‒ Это, Хомячище, дикие, неприрученные сны. Ну, то есть, это еще детёныши снов, так что откусить тебе нос они вряд ли смогут…
Хомка, уже почти было засунувший свой любопытный нос в корзину, с опаской захлопнул крышку и нахмурился.
‒ А зачем нам детеныши диких снов, Дракон? Что мы с ними будем делать? То есть – что ты с ними будешь делать? ‒ было ясно, что Хомка с дикими и кусачими снами не хотел иметь ничего общего.
‒ Я-то? Я буду поить их маковым молочком, кормить овсяными печеньками с изюмом и чесать им спинки…
Хомка хмыкнул и с сомнением посмотрел на Дракона – издевается он, что ли?! Но Дракон был совершенно серьезен.
‒ Видишь ли, Хомячище, дикие сны – они потому и дикие, что никто о них не заботится. И если со взрослыми дикими снами мало что можно поделать, то детенышей вполне можно приручить лаской, печеньками и маковым молочком.
‒ А что потом?
‒ А потом они будут сниться.
‒ Тебе?
‒ Мне, тебе, Старому Петри, белкам и Барсуку, пани Вербене, Гулю, Ладе… и всем остальным, кто повстречается им на пути. Они облетят землю тысячу раз и еще три, и каждый, кому они приснятся хоть раз, станет чуточку счастливее. Представляешь, сколько на свете станет счастливых людей?
‒ Ух тыыыы…. А откуда ты все это знаешь, Драконище? Ну, про дикие сны, печеньки и всякое такое…
‒ А это такая древняя драконская мудрость, ее передают из поколения в поколение, как страшную тайну…
‒ Ой, а ты ж ее мне рассказал!!
В этом месте дракон не выдержал и расхохотался. Хомка, поняв, что его провели, легонько пнул Дракона в чешуйчатый хвост, и тоже рассмеялся.
‒ Ты все придумал, да? И никаких диких снов на самом деле не бывает?
‒ До сегодняшней ночи, наверное, не было. Но теперь, раз мы с тобой их собираем, они есть. И уж теперь-то нам точно придется их всех разыскать, накормить печеньками, и напоить маковым молочком…
‒ А обычное молоко им не подойдет? А то я сегодня маки забыл подоить, а обычное молоко у нас в холодильнике всегда есть.
‒ Подойдет, наверное. Вот сейчас словим того, рыжего, с полосочками на спинке, и спросим!


Рыжее солнце, уже почти спрятавшись за верхушки высоких сосен Заповедного Леса, нежно погладило спящего Хомку последним теплым лучиком. «Интересно, что ему снится?» ‒ подумало оно, глядя на улыбающегося во сне хомяка. «Вероятно, что-то хорошее… Должно быть, большое блюдо вкуснейших на свете плюшек!»
kroharat: (other reality)
2015-08-22 08:28 am

К вопросу о толковании снов...



Море шепчет нежную колыбельную, протяжно вздыхает полуночный ветер, желтая, как сыр, луна весело подмигивает сквозь прорехи в облаках. Я медленно иду по прохладному песку в сторону дюн, кутаюсь в ажурную шаль, жмурюсь тускло мерцающим звездам. За пригорком, я знаю, уютным рыжим светом встретят меня окошки маленького дома под яркой черепичной крышей. Негромко скрипнет калитка, радостный детский смех разбудит прикорнувшую на ветке дуба сову, теплые сильные руки поднимут меня в воздух и будут кружить, кружить, кружить…

‒ А потом?
‒ А потом я всегда просыпаюсь. В слезах. Потому что знаю, что такого дома не существует.
В этом кабинете почему-то всегда пахнет ванилью и сандалом. Такая непонятная, сладковато-тревожная смесь, будоражащая мое воображение – почему-то представляются мне важные медлительные слоны в расшитых золотом покрывалах, статуи Будды в окружении цветов лотоса и протяжный перезвон латунных колокольчиков. Хотя ничего подобного в этой комнате нет – только два удобных, мягких кресла, книжная полка, плотно заставленная тяжелыми бумажными фолиантами, абстрактные картины на стенах, консоль медицинского комбайна в углу. Мне каждый раз хочется спросить – а читал ли кто-нибудь хоть раз эти бумажные книги, или они здесь просто для создания правильной атмосферы… Но я так ни разу и не спросила. Ведь это, в общем-то, совершенно не важно.
У Валерчи сегодня новый галстук, серый в тонкую синюю полоску. Немножко похож на грустную морскую зебру – хотя вряд ли у зебры могут быть такие правильные, одинаковой ширины полоски…
‒ О чём ты думаешь, Юл? Поделись.
‒ О галстуке.
‒ О галстуке?
‒ Да. У тебя новый галстук, полосатый. Похож на грустную морскую зебру.
‒ Хм… Ты, похоже, очень любишь море. Расскажешь, почему?
Ага, сейчас. Вот сейчас я тебе все расскажу. Про долгие, полные солнечной истомы июльские вечера, когда протяжные крики чаек сливаются с шумом волн, шелестом шин по асфальту и негромким голосом Альда, напевающим что-то из Боба Марли. Про туманные утра, когда дюны словно тонут в густом белом киселе, горьковато-сладко пахнет лоза, на море штиль, но все равно слышно, как оно дышит, ворочается, вздыхает протяжно – и хочется побежать к нему со всех ног, обнять крепко-крепко и прошептать краешком губ: «Ну что ты, море? Не грусти, все обязательно будет хорошо…» Про черную, словно маслянистую поверхность воды в безлунную ночь – в нее окунаешься, словно делая последний в этой жизни вдох – и она нежно обнимает тебя со всех сторон, ласково выталкивает на поверхность, а потом качает, качает, качает, и шепчет колыбельную, и убаюкивает колкими искорками далеких звезд и ласковым прикосновением лохматого ночного ветра…
‒ Юл?
‒ Я выросла у моря. У моей бабушки был дом в дюнах, я там проводила каждое лето. Там было хорошо.
‒ Расскажешь мне о бабушке?
У бабушки были замечательные, теплые руки. Шершавые, слегка распухшие от артрита, но все еще ловкие пальцы. Широкие ладони, уютно обнимающие мои измазанные земляникой щеки. Улыбчивые серые глаза с гусиными лапками. Желтое платье в синих горохах, широкий кухонный передник. Бабушка пекла пироги с капустой и плюшки с корицей. Шила мне яркие ситцевые платья и украшала их кружевами. Вязала крючком, любила читать Агату Кристи и вышивать картины крестиком. У бабушки на носу была смешная круглая бородавка – я так любила целовать ее в эту бусинку и прыскать от смеха. Обнимать крепко, уткнувшись носом в плечо. Дремать на широкой бабушкиной кровати под стук спиц или стрекот швейной машинки. Ходить с бабушкой в магазин, пить на кухне чай, резать помидоры в салат…
‒ Бабушка умерла. Уже давно, много лет назад.
‒ Ты часто вспоминаешь её?
‒ Нет, не вспоминаю.
Зачем вспоминать того, кто постоянно живет в твоем сердце? Я не вспоминаю, я помню.
‒ У тебя была большая семья, Юл?
‒ Это важно?
‒ Не знаю. Как ты думаешь – это важно?
‒ Валерча, зачем я здесь? Все эти вопросы, книги на полках, запах сандала, уютные кресла – зачем?
Прежде чем ответить, Валерча внимательно оглядывает комнату, словно действительно стараясь понять – зачем?
‒ С тобой что-то происходит, Юл. Я стараюсь понять тебя.
‒ Зачем?
‒ Чтобы помочь. Мне кажется, тебе нужна помощь.
‒ С чего ты взял?
‒ Ну скажем так, я опираюсь на свой профессиональный и личный жизненный опыт. И этот опыт подсказывает мне, что людям, пытающимся выйти в окно двенадцатого этажа, обычно нужна помощь.
‒ Аааа… ты снова об этом.
‒ Угу, снова об этом. Может, объяснишь, наконец, зачем ты это сделала?
‒ Ну я же уже пыталась тебе объяснить. Хотелось размяться, проветрить крылья… Ну что ты смотришь на меня, как будто я законченный псих?!
‒ Проветрить крылья… ну да, понятно. И где они?
‒ Кто?
‒ Крылья. Которые нужно проветрить.
‒ Крылья улетели. А я осталась…

В комнате тускло горит ночник. За стеклянной балконной дверью сумерки густым черничным киселем заползают в сад. Ветка сосны легонько постукивает в стекло, просится в гости. Я бы и рада ее впустить, но пленникам этого славного места не положены посетители. Зато положены таблетки – две белых, розовая, голубая. Белые притупляют боль, раскаленным металлическим прутом ворочающуюся где-то под левой лопаткой. Голубая притупляет чувства, заворачивает все в постную серую вату. Розовая – отбирает сны. Она мне особенно не нравится, но пленникам этого славного места иметь свое мнение насчет таблеток тоже не положено. Так что я послушно глотаю все четыре, заслужив одобрительный кивок медсестры. И проваливаюсь в очередной черный колодец без снов – со смутной надеждой, что когда-нибудь мне все же удастся вынырнуть на поверхность…

Море беспокоится, тревожно ворочается, сердито ерошится пенными волнами. Шушукаются растревоженные порывистым ветром сосны, тоскливо скрипят в саду деревянные качели. Вот-вот прольется на землю холодным дождем свинцовая тоска осеннего неба. Пронзительно кричат, мечутся среди туч чайки… А в маленьком домике под яркой черепичной крышей тихонько потрескивают поленья в камине. По комнатам уютными волнами растекается тепло, с кухни доносится аромат свежей выпечки и только что сваренного кофе. В маленькой спаленке наверху тускло горит ночник. Рыжие кудряшки разметались по подушке, чуть слышно посапывает во сне курносый носик. Вокруг ночника легкими мотыльками порхают еще нерассказанные сказки. Чуть слышно скрипит деревянная лестница – я узнАю эти шаги из тысяч, миллионов других шагов…

‒ А потом?
‒ А потом я всегда просыпаюсь. В слезах. Потому что знаю, что такого дома не существует.
За окном сегодня пасмурно, как будто уже осень. Валерча надел вместо пиджака тонкий кашемировый свитер. В этом пего-рыжем свитере он похож на грустного одногорбого верблюда. Как-то они смешно назывались… драмадёры… или гамадрилы… не помню.
‒ Чему ты улыбаешься, Юл?
‒ В этом свитере ты похож на одногорбого верблюда. Такой же величественный и горбатый.
‒ И так же далеко плююсь?
Смеется. Я люблю, когда Валерча смеется. Во-первых, когда он смеется, он не задает своих дурацких вопросов. А во-вторых, он делается похожим на беззаботного вихрастого мальчишку – с рыжими веснушками на носу, разбитой коленкой и поломанным велосипедом в сарае. И еще, наверное, куском бечевки в кармане. Не знаю, зачем.
‒ Юл, сегодня ровно три месяца, как мы с тобой встречаемся. Как ты?
Как я? Я каждую ночь ныряю в омут без дна. Каждое утро просыпаюсь с дорожками слез на щеках, и не могу вспомнить, отчего плачу. Каждый день притворяюсь нормальной, веду пустые разговоры, прячу под майкой медленно отрастающие крылья и обхожу стороной балконы, лоджии и веранды. Каждый вечер послушно глотаю четыре таблетки – две белых, розовую и голубую.
‒ Хорошо, спасибо. Со мной все хорошо.
‒ И больше не хочется выйти в окно двенадцатого этажа, проветрить крылья?
‒ У людей не бывает крыльев. Так что – нет, больше не хочется…
И в этот момент главное – не смотреть в глаза этому грустному одногорбому верблюду, не выдать себя легкой дрожью ресниц, тенью сомнения во взгляде, шорохом надежды в голосе.
‒ Юл, посмотри на меня! Девочка, ты совсем не умеешь врать…

Дождь. С самого утра все льет, и льет, и льет. Тяжелые капли громко топочут по пластику стула, забытого на веранде. В приоткрытую балконную дверь тянет сыростью и особым, нутряным запахом влажной земли и прелой листвы. Да, моя балконная дверь теперь открыта. Так что я могу принимать гостей, когда заблагорассудится… сосновые ветки, залетающие по ночам совы, осторожный рыжий лис и любопытные белки. Вчера заходил старый бассет в ярко-красном ошейнике. Хозяин его потом долго извинялся, называя собаку бестолковой и назойливой, а мы с бассетом лишь переглядывались и беззвучно смеялись. Вчера было тепло, и солнечные блики на карминно-красной листве канадского клена напоминали беспечных солнечных зайцев. А сегодня льет. Как_из_ведра. Интересно, почему именно из ведра? Наверное, из шланга лилось бы сильнее… а уж из пожарного брандспойта…
‒ Юл?
Не дождавшись ответа, Валерча заходит в комнату, неслышно ступая по ковру. Окидывает взглядом стойку медицинского комбайна, провода и проводочки, трубочки, катетеры, мониторы, огоньки, лампочки… Да, Валерча, я нынче нарядна, как новогодняя ёлка.
‒ Привет.
‒ Привет. Как ты, Юл?
Просто превосходно. Наслаждаюсь жизнью на полную катушку.
‒ Нормально, вроде. Спасибо, что навестил.
‒ Юл, скажи мне… Той ночью, когда ты собиралась шагнуть из окна проветривать крылья… ты уже знала об… этом?
Знала ли я, что полгода спустя буду медленно и мучительно умирать от рака в комнате с белыми стенами и балконной дверью? Что за окном будет лить дождь, а ты будешь неловко сидеть на самом краешке стула, явно чувствуя себя не в своей тарелке? Что по утрам ко мне будет забегать в гости старый бассет в красном ошейнике, а по вечерам медсестра будет приносить три больших шприца для перфузора вместо четырех маленьких таблеток? Разумеется, знала.
‒ Нет, конечно. Откуда я могла знать, Валерча? Я же не ангел, книгу судьбы за пазухой не прячу… Откуда у тебя вообще взялась такая странная идея?!
‒ Не знаю. Просто показалось…
Показалось… Мальчик, ты совсем не умеешь врать.

Днем мы построили у воды песчаный замок. Башенки, донжон, подвесные мосты, крепостные стены… Теперь из кухонного окна маленького домика в дюнах видно, как море осторожно трогает башенки мягкой струящейся лапой – раз, другой… Кажется, ему жалко замка, но прилив неумолим, и скоро последняя, самая высокая башня скрывается в кружевной пене прибоя. Не плачь, море, завтра мы построим тебе новый замок. А пока всем пора спать. И смотреть добрые сны…
Хотя, знаешь, иногда мне снится что-то тревожное. Странная белая комната за закрытой дверью. Дождливый осенний сад за окном. Какие-то люди, шум, громкие сердитые голоса. И грустные глаза то ли морской зебры, то ли странного одногорбого верблюда… К счастью, я всегда успеваю вовремя проснуться.
kroharat: (хомкин)
2015-07-15 09:42 am

Про Хомку и восточные сладости

Проект 101 Заповедника сказок
Как-то раз, теплым весенним утром, Хомка, потягиваясь и зевая, спустился, как обычно, в кухню Дома-на-Болоте, чтобы позавтракать – и к своему ужасу обнаружил, что на кухне нет ни одной плюшки. Ни одной!! Кроме того, в кухне витал какой-то очень странный аромат. Хомка в полном недоумении остановился посреди кухни и потянул носом воздух. Пахло какими-то непонятными пряностями, теплой солнечной пылью, которую иногда приносит южный ветер, долгой дорогой и еще чем-то непонятно сладким и густым, как тягучая карамель… Не противный, в общем, запах, но Хомке, возмущенному отсутствием плюшек, он показался очень подозрительным.
«Возмутительно!» ‒ подумал Хомка, ‒ «ни одной плюшки в доме!» Недовольно шурша лапами, он отправился на поиски кого-нибудь, чтобы прояснить ситуацию. Первым Хомке попался рыжий Котенок. Он сидел на кухонном подоконнике, свесив лапы в сад, и был занят очень важным делом – глазел на мотылька, который танцевал на кончике его носа.
‒ Слышь, Рыжий, а чем это у нас на кухне таким странным пахнет? И куда подевались все плюшки, хотел бы я знать?!
Мотылек, испугавшись Хомкиного голоса, улетел, трепеща крылышками. Котенок чихнул, потер лапкой нос и с укоризной посмотрел на Хомку.
‒ Ну вот, Хом, ты его напугал! А он как раз показывал мне, как танцевать пасодобль! Не знаю я, где твои плюшки – я на завтрак молоко ем. И тебе рекомендую! ‒ и Котенок, спрыгнув в сад, отправился по своим делам.
Хомка возмущенно хмыкнул. «Вот еще, придумал, молоко на завтрак! Как его есть – оно же жидкое?! Тоже мне, умник…», ‒ сердито сопя, Хомка отправился искать кого-нибудь еще, чтобы выяснить про плюшки.
По странному стечению обстоятельств, дома больше никого не оказалось. И это еще больше возмутило Хомку. Ну ладно Старый Петри, он часто уходил по делам до рассвета. Но где же Лада и ее дочка? Хомка даже не поленился слазить в шкаф, чтобы проведать своего дружка Дракона – но и того не оказалось дома!
Окончательно расстроенный и совершенно подавленный отсутствием плюшек, Хомка, волоча лапы, медленно вышел из Дома-на-Болоте и остановился на опушке Заповедного леса, раздумывая, куда пойти. «Сходить, что ли, к пани Вербене? Уж у нее-то всегда найдется плюшка для оголодавшего хомяка… Или к скроллам заглянуть? Вдруг Карла как раз вчера испекла яблочный штрудель?» Внезапно у Хомки над головой послышался веселый стрекот, и на нос ему упал лепесток ромашки.
‒ Вот ты где! ‒ Белка, спрыгнув на самую нижнюю ветку, приветливо помахала Хомке хвостом. ‒ А мы уж решили, что ты заблудился! Все тебя ждут-ждут, а ты не идешь… Пойдем быстрее!
Хомка ошарашенно покачал головой.
‒ Кто это все, и где, интересно знать, они меня ждут? И почему я об этом не знаю? И куда, в конце концов, подевались плюшки?!
‒ Ой, Хом, Старый Петри сказал, что он оставил тебе записку на кухонном столе – под блюдом с восточными сладостями! Неужели ты, пока ел, ее не заметил?
‒ Пока ел? Что, интересно, я должен был есть?! В доме ни одной плюшки!! Так я вообще скоро похудею!!! ‒ и Хомка с беспокойством ощупал свои пухлые бока.
Белка всплеснула лапками.
‒ Хомка, у вас в кухне на столе стоит огромное блюдо с восточными сладостями – я сама видела, через кухонное окно! Ну как ты мог его не заметить?! Эй, Хома, ты куда?
Но Хомяк, махнув Белке лапкой, уже решительно шагал к дому. «Надо, в конце концов, во всем разобраться!» ‒ решительно думал он про себя.
Переступив порог кухни, он тотчас же заметил в центре кухонного стола огромное блюдо. Именно оттуда исходил странный, взбудораживший утром Хомку аромат. «Интересно, как же это я его раньше не заметил?» ‒ недоуменно покачал головой Хомка, подходя поближе.
‒ Наверное Вы, о пушистейший из всех грызунов, и есть Хомка? ‒ раздался вдруг вкрадчивый голос из кухонного угла.
Хомка от неожиданности подпрыгнул и крутанулся на пятках. В углу у камина сидел на маленькой табуреточке сморщенный старичок в яркой тюбетейке, зеленых шароварах и причудливых туфлях с загнутыми кверху носами. Он приветливо посмотрел на Хомку ярко-голубыми глазами, немного смущенно улыбнулся и вежливо поклонился.
‒ Позвольте представиться, о прекрасный рыжешерстный алмаз моей души – Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб…
‒ Гас…ман Абдур…хатан ибн чего? ‒ запинаясь, попытался повторить Хомка. А потом вдруг рявкнул неожиданно грозным голосом:
‒ Признавайся, это ты все плюшки в доме съел?!
Это было, конечно, не очень-то вежливо. Старичок поклонился еще ниже и забормотал извиняющимся голосом:
‒ О драгоценнорожденный ффостопушащий бриллиант моего сердца, да не падет твой гнев на мою седую голову! Долгим и трудным был мой путь из далекой Аравийской пустыни. Ветра и солнце нещадно изнуряли мою слабую плоть, а дух мой томился тревогой и ожиданием встречи. Прибыв вчера ночью под благословенную Аллахом крышу вашего дома, я был столь ослаблен тяготами пути, что съел все, на что пал мой недостойный твоего снисхождения взор – плюшки с корицей, с изюмом, с вишневым вареньем, с марципаном и с апельсиновыми корочками, пирожки с капустой, яблочный зефир, кулебяку и маленькие хрустящие печеньки, сушки, сухарики, кулечек сушеных абрикосов и пригоршню орехов. И еще, кажется, миндальный торт со сливочным кремом, но это я уже плохо помню…
Хомкины глаза сделались от ужаса размером с блюдце.
‒ ТЫ ВСЕ ЭТО СЪЕЛ? Все наши запасы? А я? А как же я??? Я же… я же похудею!! Сделаюсь тощим!! Хомкам же нельзя худеть, это все знают!!! ‒ Хомка чуть не заплакал, представив себе, какой грустной и тоскливой будет теперь его жизнь без выпечки и сдобы.
К его удивлению, старичок захихикал и перестал кланяться.
‒ Нет, конечно. Я съел всего пару плюшек – а остальные Лада в шкаф убрала, чтоб не зачерствели. А еще я вам гостинцев привез – вон там, на столе. Попробуй, о мой шерстистый плюшкоозабоченный друг! Я уверен, там найдется что-нибудь, что придется тебе по душе…
Хомка смущенно и слегка виновато пошуршал лапами. Разумеется, он заслужил такую дружескую подначку – рычать на гостей и жадничать плюшками было в их доме совершенно не принято.
‒ Прости, пожалуйста, ‒ пробормотал Хомка, возюкая лапой по полу. ‒ Я не хотел грубить – и плюшек мне совсем не жалко! Просто я голодный…
И Хомка бочком чуть передвинулся поближе к столу.
‒ Так приступим же к трапезе! ‒ громко хлопнул в ладоши гость, и Хомка волшебным образом оказался сидящим за столом – прямо перед огромным блюдом с экзотическими и вкусно пахнущими сладостями.
Следующие полтора часа Хомка запомнил плохо. Он пробовал рахат-лукум и пахлаву, сладкую пастилу и тягучий мед волшебных аравийских пчел, он ел шербет и чурчхеллу, лопал халву, хошмерим и кунафу, жевал нугу и грыз козинаки.
‒ Ну как, нравится? ‒ заботливо спрашивал Хомку восточный гость.
‒ Ага! ‒ важно кивал Хомка с набитым ртом, и цапал с блюда новый кусочек… «Счастье есть! Теперь я точно не похудею!!» ‒ думал он про себя, кладя в рот очередную восточную сладость, и радостно жмурился.
На следующий день, правда, у Хомки ужасно болел живот – но это, друзья мои, уже совсем другая история.
kroharat: (мыш повесился)
2015-02-13 06:48 am

Поливалентный

Это снова к 99 проекту. Это я так безобразю, дя! :)

‒ Поливалентный!
‒ Ты что, издеваешься?!
‒ Нет, конечно. Ты же просила слово позаковыристее… И звучит хорошо!
Но по глазам совершенно точно видно, что издевается. По-доброму, конечно, но все-таки…
‒ Ну и что означает этот твой «поливалентный»?
Достает с хитрым видом из за пазухи большой потрепанный том. Словарь, типа, ага… Тычет меня носом в страницу.

ПОЛИВАЛЕНТНЫЙ, -ая, -ое.
1. Хим. Способный к образованию химической связи с несколькими другими (об атоме).
2. Лингв. Способный грамматически сочетаться с другими словами; имеющий несколько грамматических позиций связи слов.

‒ Допустим… И какое отношение это имеет к моему подопечному?
‒ А вот это уже не моя забота… не моя проблема, не мое огорчение! Ты просила слово – ты его получила. Действуй! ‒ и, подмигнув, испарился в воздухе.
Вот вечно он так! Наставник, тоже мне… С таким Наставником я этот несчастный экзамен никогда не сдам!!!
Ладно, выбора-то все равно нет. Придется что-то придумать…
Например, отбросим все эти «хим» и «лингв». Что остается? Нечто (или некто), способное сочетаться или образовывать связи с несколькими другими нечтами (или нектами) … И если принять, что связи бывают не только химические и грамматические, но и, скажем, любовные, родственные, эмпатические, наконец… то этот самый некто превращается в… в… ну, скажем, в детского доктора! С кучей обожаемых братьев и сестер, нежно любимой старушкой-мамой, несколькими верными друзьями… Маленькие пациенты от него без ума, их мамочки строят ему глазки, отцы прочувствованно жмут руку… И девушка любимая у него есть…или нет… Ладно, это я потом решу. Теперь дальше – следует определить, врожденное это качество (ну, как цвет глаз, например), или его нужно развивать… и если развивать, то чем и как… Ох, подозреваю, без пары-тройки личных катастроф вселенского масштаба не обойдется! Хм… А что, если поливалентность заразна? О майн котт, эпидемия эмпатии?! Все друг друга понимают с полуслова, все танцуют и поют, и мир напоминает индийское кино?!?! Чур меня, чур!!! Пойду, заварю себе крепкого черного чаю. Без сахара, совершенно без сахара!! Ну, может, одну маленькую шоколадную конфету возьму… с вафлей… «Мишка в сосновом бору», да. Ой, да что ж такое, опять спина ужасно чешется!!!

Невидимый окружающему миру, неслышно смеется Рафаэль, хлопает в ладоши. Молодец девчонка, не растерялась! Заразная поливалентность, надо же!! Похоже, со дня на день у этой сумасбродки этого самородка прорежутся крылья…
kroharat: (курить)
2015-02-11 11:29 am

Птица выпь и другие животные...

99 проект Заповедника Сказок. И да не обвинит меня никто в унылости - ибо тема такая, а я тут вообще ни-при-чем!!!!! :)



Дядя Пол всегда говорил мне, что существует только два несчастья – сума да тюрьма. При этом он цитировал вот это «От сумы и от тюрьмы не зарекайся», и хитровато улыбался в свои пышные рыжие усы. На дальнейшие расспросы не отвечал никогда, аргументов за и против не приводил, моих незрелых девчачьих выводов не слушал. Такая вот у него была жизненная позиция.
Потом дядя помер, как-то внезапно. Мне, наверное, что-то около 12 было. Ну и случилось то, что должно было случиться с самого начала, если бы не дядя. Детдом.
Я потом, бывало, думала иногда – лучше бы уж сразу сюда; сердилась на дядю, шептала ему упреки в подушку. Хотел уберечь, а в итоге… Двенадцатилетней дурынде со своими заскоками прижиться в небольшом, но сплоченном коллективе слегка одомашненных волчат оказалось… не то, чтобы невозможно… Наверное, приложив усилие и сломав внутри несколько стальных стержней, получилось бы. Но усилий прикладывать не хотелось. От слова «совсем». Так и осталась на отшибе. Дылда-дурында, вечно прячущаяся по углам с книгой в потрепанной обложке (а других в библиотеке не водилось) и огрызком карандаша за ухом.
Детдом наш стоял на отшибе, на самом краю то ли захолустного городка, то ли большеватого поселка, названия которого я сейчас не вспомню и под пыткой. Из окон столовой и классных комнат открывался вид на грязную улицу, сходящую на нет как раз у наших ворот. Из спален во все окна было видно только одно – болото.
Болото не любили. Оно было не то, чтобы зловещее… Ничего сумрачного в нем не наблюдалось. Просто клочки пожухлой травы, бочажки бурой, пахнущей илом и тухлыми яйцами, воды, чахлые деревца – не то карликовые березы и осины, не то разросшиеся до безобразия ивы… Летом болото иногда даже бывало красивым – бочажки подсыхали, среди ярко-изумрудной травы проглядывали малютки-цветы, жужжали шмели и перекрикивались какие-то птицы. Потом вызревала клюква, и нас под надзором старшей воспиталки отправляли ее собирать. Клюква обычно вырастала мелкой и удивительно кислой, но даже такую ягоду собирали больше в рот, чем в пластиковые ведерки – за что бывали неоднократно биты указкой директрисы и лишены ужина.
Именно с болота, собственно, все и началось. Точнее, им все должно было закончится, хотя… В общем, я ночью убежала на болото. Зимой. Босиком, в одной драной ночнушке – как была, как они меня там, на кафельном полу, оставили… Казалось – ну а куда мне еще?! Одна дорога – уйти в болото, стать птицею выпью, кричать тоскливо в безлунные ночи…
Я вот сейчас думаю – ну откуда вообще взялась в моей голове эта птица-выпь?! Биология никогда не числилась среди моих любимых уроков, книжки я читала в основном про принцесс, колдунов и рыцарей, и если уж там встречались птицы – то все больше фениксы да Гамаюн с Алконостом. Я, если честно, до сих пор не знаю, как она выглядит, выпь эта… А вот поди ж ты!
Как бы то ни было, а на болото я убежала. Там бы меня под утро и нашли, если бы не птица… Да не выпь, не выпь! Сова. Откуда ни возьмись налетела, крыльями по лицу отхлестала, руку оцарапала… Думала, она глаза мне выклюет, дурища белобрысая – но сова покричала да успокоилась, клекотать перестала, на плечо село. Когтями, правда, вцепилась сильно – ранки неделю потом кровоточили, наша медсестра все охала да ахала… В общем, вернула меня сова. До самых ворот довела, во двор чуть не силой втолкнула… А там, как назло, дед Степан выбрался из своей котельной, трубочку выкурить.
Дед Степан – он, в целом, неплохой. Странный только. Бывало, стоит в дверях котельной своей, смотрит из-под кустистых бровей, как мы по двору носимся… Странно так смотрит, пристально, с блеском в глазах. Словно бес из преисподней очередную жертву выглядывает. Его и ксёндз наш приходящий вечно крестил, недобро так, бормотал под нос: «Изыди, сатане!» А Степану все одно, даже не поморщится. Видать, сила его сатанинская сильнее ксёндзовой была… ну, так мы тогда думали.
Так вот, увидал меня Степан, руками всплеснул, трубочку выронил. Думала – ну все, шум сейчас подымут, изобьют, в карцер запрут, неделю плесневелым хлебом кормить будут. Да и потом жизни не дадут, хоть обратно на болото тикай… Ан нет. Шум-то, конечно, подняли, да не тот. Понаехала куча важных людей, директрису увезли куда-то, воспиталок приструнили… Нам форму выдали – девочкам синие платьица с белым воротничком, мальчишкам матроски и брюки со стрелками. Пижамы еще теплые, с медведями, носки, майки, колготки. Девчонкам постарше, говорят, даже лифчиков дали, но про это я точно не знаю, не видела.
Меня сперва в лазарет определили. У нас про лазарет разное говорили – а оказалось ничего, тепло, тихо. Нянечка Соня – толстая такая, в пестром платке поверх белого халата – все компот мне носила, да «кровиночкой» называла. Хотя крови-то уже и не было, медсестра все отмыла, а царапины на плече марлей залепила. Велела строго грязными руками не трогать, и ушла. Соня-то все вокруг крутилась, одеяло мне второе принесла, ночник включила… А я чувствую – тянет меня в темный водоворот. Закрыла глаза – как в трясину провалилась.

Открыла глаза – день вокруг. Вода журчит, птицы щебечут, солнце сквозь листву светит – ласково так, нежно. Мох под щекой мягкий, теплый. Сова по мху топчется, ворчит, лапами перебирает… Ну и сон!
‒ Сон так сон, мне не жалко! Ты вставай давай, разлеглась тут… Дел полно, а она валяется, принцесса…
Ну ничего себе, говорящая сова!
‒ Ну, знаешь, милочка!! А в кого мне надо было на том болоте превращаться, в единорога?! Ты вообще соображаешь, что натворила? Я теперь в этом теле до следующего четверга застрял! Ты когда-нибудь пробовала мышей есть?! Сырых, пищащих?! То-то же!! Сова ей, видите ли, не нравится…
‒ Отстань от нее, Себастьян! Не видишь – она ничего не помнит… Ты ее так только напугаешь. Иди отсюда, дай нам поговорить…
Ну дела… Старшие девчонки, я слышала, шептались украдкой, что у физрука нашего, Сан Саныча, за «особые услуги» можно было получить белый порошок, от которого всякое мерещится… И волшебные замки, и драконы, и много вкусной еды – и одно сплошное счастье внутри! Но что за «особые услуги», я так и не разузнала, и порошка белого не пробовала… Так с чего же мне все это видится? Ай! Больно! Разве бывает во сне больно, когда щиплешься?!
‒ Митра, ну что ты как маленькая?! Вставай, деточка! Себастьян прав, нам нужно много успеть. Времени всего ничего, а нужно еще найти твоего аватара и провести обряд. Ты не представляешь, как долго мы тебя искали… И нашли-то случайно, да в последний момент. Если бы не Себ…
‒ А вы кто? ‒ это мой голос так звучит, хрипло да надсадно? Словно орала часа два на морозе. Ну и ну…
‒ Мы – королевские лекари. Меня зовут Лея, а еще Себ, Локи и Орфей. И еще Тигран, Сибли, Кларисса и Рис, наши аватары… ‒ Женщина в тонкой голубой тунике указала куда-то в гущу кустов. Ой, мама дорогая, рысь! Сейчас набросится… Вот это да! Не набросился. Ластится, словно кошка… Ай, щекотно же! Ай!
‒ Рис, хороший, уймись! Это мой аватар, Митра. А теперь нам нужно найти твой!
Это она ко мне обращается, что ли?
‒ Меня, вообще-то, не так зовут. Я…
‒ Как тебя назвали в этом дурацком мире, нас совершенно не волнует, поверь мне. Ты Митра, старшая дочь принца Кастора. И оставить тебя без присмотра в этом ужасном месте было, похоже, самым дурацким его решением со времен создания Королевской Школы… Поллукс, когда вернулся, чуть все остатки шевелюры ему не выдрал! ‒ светловолосая Лея хихикнула в кулачок. ‒ Пол потом долго объяснял нам, где ты и как до тебя добраться, и почему его оттуда выбросило… Вот мы и отправились тебя искать! И чуть не опоздали…

Кастор, Поллукс (Пол? Дядя Пол?), Митра… Я люблю историю – древние времена, куча богов, племена, варвары и все такое… Ну и ну, девочка, вот тебе и белый порошок… Интересно, чего же мне нянька в компот подсыпала?!
‒ Лея!
‒ Погоди, Себ!
‒ Лея, у нас нет времени. Осталась, может, пара минут! ‒ говорящая сова смешно переваливалась с лапы на лапу, семеня к нам по поляне. Хоть бы взлетел, что ли…
‒ Но Себ, мы же рассчитали…
‒ Пол же говорил, что магическое поле там совсем нестабильное – хотя отсюда кажется наоборот. Какой-то местный катаклизм… фольклоризм… мистицизм или как он там назвал этот изм… В общем, магия как бы есть, но на самом деле ее нет.
‒ Но Себ…
‒ Нет времени, Лея! Митра, послушай…
Это снова меня, что ли? Ай, клеваться-то зачем?!
‒ Митра, слушай меня очень внимательно. Сейчас ты проснешься в этом ужасном месте, и тебе снова будет казаться, что ты маленькая девочка в большом доме, полном других детей. Вокруг болото, мир серый, и никого у тебя нет. Ты должна запомнить, что это не так! Ты – Митра, твой дом здесь, на Ойкумене, твой отец, принц Кастор, очень хочет вернуть тебя домой. И мы обязательно найдем способ пробиться к тебе! Но ты должна помнить, кто ты! Иначе нам снова не хватит времени вернуть твой аватар. Считай это сном, фантазией, бредом – чем хочешь считай, но только обязательно помни! Ты – Митра, твой дом здесь, на Ойкумене, твой отец… Митра, ты слышишь меня?! Ми….

‒ Ира! Деточка, кровиночка, проснись же! Доктор к тебе пришел. Хороший доктор, из самой столицы…
‒ Спасибо, няня. А теперь оставьте нас, пожалуйста.
Доктор, в общем, и правда оказался хорошим. Слушал внимательно, не перебивал, кивал в нужных местах. Даже записывал что-то на бумажке. Потом на синяки и царапины мои смотрел, шею щупал, в глаза фонариком светил, молоточком по коленкам стучал, щекотно так. А в конце сказал, что теперь все будет хорошо.
И все стало хорошо. Меня увезли в большой город, поселили в маленьком детдоме – называется «пансионат». Нас тут всего девять, у каждого своя комната. Воспиталки хорошие, ласковые. Телевизор есть. На завтрак вместо каши дают кукурузные хлопья и бутерброды с сыром. И еще у меня целых три пижамы, с мишками, с осликом и просто в клеточку.
Доктор навещает меня почти каждый день. По утрам я глотаю маленькие белые таблетки – от них сначала очень хотелось спать, а сейчас ничего… ничего не чувствуется. Только мир, вроде, уже не такой серый. Но все равно часто хочется плакать.
А еще я, наконец, нашла в интернете, как выглядит птица выпь. Ничего особенного.
kroharat: (кофе)
2014-11-15 12:10 am

День Весеннего Равноденствия



Я сижу на самом краю пирса, и теплая морская вода ласково облизывает мои ноги. Джонни торчит из воды, как цапля из болота, и смешно размахивает руками. Возле него, чуть завалившись на бок, лениво качается на волнах макет парусной лодки. Сидеть в воде прямо, и уж тем более плыть, он явно не собирается.
— Не хочет! Представляешь, сёстр, эта дурацкая конструкция не желает плыть! Я, можно сказать, отпускаю творение рук своих на волю, а оно сопротивляется!
Джонни смеётся. Я улыбаюсь в ответ и закрываю глаза, подставляя лицо теплым солнечным лучам. Глубокий вдох: пахнет старыми сосновыми досками, прогретым солнцем песком, морской водой – йодом, солью, ветром – хвоей, сахарными петушками...
— Держи, сёстр! — и липкий сахарный петушок на палочке, давно забытая сладость из моей детской мечты, аккуратно опускается в доверчиво протянутую ладонь. Вечно он угадывает мои мысли, этот несносный мальчишка.

Технически, Джонни мне не брат. Я у мамы с папой сирота – единственный ребенок, трудное детство, деревянные игрушки и все такое. С Джонни я познакомилась три месяца назад, в хосписе. Три месяца, целую вечность, назад, он молча подошел ко мне и протянул сливочную ириску в клетчатом фантике. Кажется, это его "штука", как говорит мой папа – кормить умирающих девочек липкими конфетами. В любом случае, та, вечность назад подаренная мне ириска, оказалась удивительно к месту – и положила начало самой восхитительной дружбе в моей жизни.
Знаете, бывает иногда такое чувство, как будто часть тебя потерялась когда-то давно – и ты, в общем, живешь без этой части нормально, справляешься как-то и даже немножечко счастлива. А потом вдруг эта пропавшая часть находится – где-то, как-то, почему-то – и ты понимаешь, что вся предыдущая жизнь, где ты справлялась нормально и даже была немножечко счастлива – всё это была лишь блеклая тень, бледное подобие жизни... Ну вы уже поняли, да? Джонни - моя вторая половина. Никогда не существовавший, потерянный и вновь обретенный брат-близнец. Клёво, да? Вам, небось, и не снилось…

На пирсе становится жарко. Близится полдень, и необычные для Прибалтики в июне +27 грозят мне веснушками и обгоревшим носом.
— Джони, пошли в тень? За мороженым сходим. А то я на солнце обгорю... И, вообще, жарко...
— А как же моя лодка? Моя прекрасная каравелла, гроза морей и все такое? Предлагаешь её бросить?! Эх, ладно, ради тебя я даже на предательство готов…
Лодка остается лениво качаться на волнах. По-моему, ей совершенно все равно. А мне жарко.
Мороженое пахнет сливочными ирисками. Хотя на самом деле оно цикориевое – это такое специальное мороженое, с горчинкой, которое можно купить только три месяца в году, и только на Куршской косе. И уже лишь ради этого стоит приезжать сюда каждое лето. А ведь есть еще сосны, море, горячий песок, голубое небо, воздушные змеи, замки в полосе прибоя, сахарные петушки на палочке... Я люблю лето. И мороженое с цикорием люблю. И море.
Старые качели в саду скрипят. Мы сняли этот домик неделю назад у восхитительно живописной старухи с крючковатым носом – за совершенно смешные деньги, между прочим. И теперь у нас есть заросший сад со скрипучими качелями, веранда с ротанговыми креслами, две комнаты, просторная кухня и чердак. Джонни считает, что одного чердака и качелей было бы вполне достаточно – но кто ж его спрашивать будет?! По-моему, чердака и качелей совершенно недостаточно. Нужны еще, как минимум, ротанговые кресла. И цикады, сверчащие в саду по вечерам. И любопытный лис, приходящий в сумерках со стороны леса.
— Хочешь?— Джонни протягивает мне небольшую корзинку, полную спелой клубники. Корзинка досталась нам совершенно случайно, и это делает ягоды еще слаще – ну, знаете, как иногда бывает слаще тайком съеденная последняя шоколадная конфета из большой коробки.
Я лежу на траве и смотрю в небо. Там проплывают неторопливыми, размеренными стаями облака. Когда-то в детстве казалось удивительным и прекрасным придумывать облакам формы и смыслы – вон плывет дракон, вон скачет серая лошадка в яблоках, а вот то облако похоже на кастрюлю с яблочным компотом… Теперь мне кажется, что облака прекрасны сами по себе, без всякого смысла. Хотя некоторые из них, чего уж скрывать, все еще сильно напоминают драконов.
— Как думаешь, сегодня вечером будет дождь?
Это наша с Джонни игра. Иногда он отвечает «Да», и тогда мы проводим вечер на веранде, закутавшись в пледы, с кружками горячего чая с лимоном и мёдом – играем в нарды, читаем вслух, придумываем истории, пишем письма друзьям и рисуем смешные открытки старыми цветными карандашами. Когда Джонни отвечает «Нет», мы отправляемся гулять. Ужинаем в старой таверне на центральной улочке, воруем цветы с клумбы, кидаемся шишками и долго бродим по песку, слушая прибой. В отлив я собираю ракушки, а Джонни, подобрав где-нибудь палку, чертит на мокром песке загадочные знаки, которые потом слизывает море. Не знаю, о чем они пытаются договориться – я считаю, у мальчишек должны быть свои секреты.
Джонни иногда нарочно отвечает неправильно – хитрит или вредничает, кто его знает. Но вы же понимаете, что к погоде эта игра, на самом деле, не имеет никакого отношения. Просто это такой способ договориться с Мирозданием о планах на ближайший вечер. Универсальный, или только наш с Джонни – это я еще не выяснила. Когда выясню, обязательно вам расскажу.
Все-таки удивительно, как быстро порой пролетает время. Кажется, что наполненные зноем ленивые летние дни должны тянуться вечной густой карамелью – но они почему-то неизменно заканчиваются. И лето рано или поздно закончится. И все остальное… Впрочем, об этом я стараюсь не думать часто. Зачем? Ведь вместо этого можно, собрав в холщевую сумку яблоки, печенье и любимую книжку, отправиться навстречу закату. Есть тут неподалеку одно замечательное кладбище… Ну что вы смеетесь? Там славно. Там стройные смолистые сосны, маленькие японские клены, липы. Белки прыгают. В пахучих кустах живет веселая птица свиристель. Там старинные гранитные надгробия, густая изумрудная трава, там иногда пасутся овечки. Там тихо. И пахнет сеном, вечерним солнцем и янтарем. Так что мы идем туда, путаясь ногами в высокой, пахнущей медом и солнечной пылью траве. Кладбище небольшое, всего несколько десятков надгробий. Наше любимое место – в самом конце тропинки, на солнечном склоне над обрывом. Там стоит всего одно надгробие и старая деревянная скамейка, которую неизменно оккупирует Джонни с книжкой наперевес. А я сажусь на траву, опираюсь спиной о шершавый, нагретый за день солнцем гранит. Если провести по нему пальцем, можно, словно читая шрифт Брайля, различить даты. «21 марта 1980 – 21 марта 2014». Забавные все же бывают совпадения, правда? Я родилась и умерла в день весеннего равноденствия.
kroharat: (хомкин)
2014-10-02 09:06 pm

О Хомяке и Галантной Эпохе

— Котенок, а у тебя есть галстук? – спросил как-то за завтраком Хомка, доедая пятую булочку с изюмом и заварным кремом.
— Кккк… какой еще галстук? – то ли возмутился, то ли удивился Котенок.
—Ну, не знаю, какой-нибудь… Модный! Красный, например, в бирюзовую клеточку. Или желтый в малиновый горошек. Или серый в фиолетовую полосочку…. Вариантов бесконечное множество, как ты понимаешь...
Котенок с беспокойством глянул на своего пушистого друга, деловито макающего седьмую по счету плюшку в кружку с какао.
— С тобой все в порядке, Хом? – обеспокоенно спросил он.
—А?… Мне нужен галстук! – громко объявил Хомка, поднимаясь со стула и стряхивая с пузика крошки. — И я собираюсь его добыть!!
— Хом… Хома, зачем тебе галстук? Что с тобой? – Котенок обеспокоенно покрутился вокруг Хомки и даже пощупал лапкой его нос – нет ли жара? Хомяк только отмахнулся и решительно распахнул дверь.
— Мне было видение! – торжественно провозгласил он, пушистым рыжим колобком скатился со ступенек и был таков.
На шум из своего кабинета выглянул Старый Петри. Котенок, весь не свой от беспокойства, пересказал ему несуразный утренний разговор и тревожно уставился на наставника – что делать-то?
— Пусть его! – лукаво усмехнулся в пышные усы Старый Петри. – Посмотрим, что из этого получится…
Котенок только головой покачал от недоумения.

А Хомка тем временем несся по лесу, напевая что-то невменяемое себе под нос, хаотично размахивая лапками и периодически совершая почти акробатические прыжки. Сойки, наблюдавшие за ним с верхних веток, только диву давались. Обычно такой солидный, приличный хомяк – и надо же, прыгает что твой кузнечик…
Хомка, разумеется, метался по лесу не просто так. У него был план! Он знал, что у лесного зверья галстуком он вряд ли разживется. Но он также помнил, что у Мыша, поселившегося недавно в старой норе под березой, полно в закромах древних сундуков – и кто знает, что в них можно отыскать!
— Mouse! Oy, Mouse, my friend, are you there?! – громко закричал чуть запыхавшийся Хомка у входа в Мышиную нору и, не дожидаясь ответа, решительно полез внутрь.
Мыш, выглянувший на шум из дальней комнаты, приветливо улыбнулся.
— Hi, Hamster, what are you up to?
—I need a tie! Have you got one?
— A tie? I don’t think I have one… What do you need a tie for? Anyway, you can have a look in the chests if you want… — пробормотал Мыш Хомке в спину. Тот, не дожидаясь ответа, уже шустро топал в сторону кладовой с сундуками. Мыш, недоуменно пожав плечами, вернулся к себе, тихонько прикрыв дверь.
Самый большой сундук был полон всяких сокровищ – у Хомки аж глаза загорелись. Старинные манускрипты, мелкие серебряные монетки, кожаные кошельки, камзолы, сабли, тяжелые золотые перстни, сушеные апельсиновые корочки, яркие фантики из фольги, палочки корицы, свечные огарки, волшебные лампы, тонкие кружевные перчатки, пачка пожелтевших писем, перетянутых шелковой лентой, плюшевый тигренок в клетчатом жилете, волан и две ракетки, скакалка, стеклянный подсвечник, разноцветные бусины… Галстука в сундуке не было. То же самое повторилось и со вторым, и с третьим сундуком… Хомка почти совсем уж было отчаялся – но вдруг, в самом маленьком и пыльном сундуке на глаза ему попался… не совсем галстук, конечно, но все же… «Сойдет!», — критически осмотрев находку, подумал Хомка, и, довольно насвистывая под нос, направился домой.
Вечером он хвастался свой находкой перед домашними.
— Я хорош?! — горделиво вопрошал он, разгуливая по кухне руки-в-боки. Старый Петри с Ладой хохотали от души, а Рыжий Котенок смотрел на своего дружка почти испуганно.
— Хома… Ну скажи мне – зачем тебе ЭТО?! — дрожащей от волнения лапкой он указал на пышный жабо, кружевными волнами окружающий рыжую хомячью мордаху.
— Зачем, зачем… — пробормотал Хома, снимая находку и бережно разглаживая кружева. — Я мисс Снуми на свидание пригласил. Хочу быть модным, понятно тебе?!
И не обращая внимания на хохот котенка, гордый рыжий хомяк с достоинством удалился в свою опочивальню. Ведь именно так поступали джентльмены Галантной Эпохи. И никаких гвоздей!! :)
kroharat: (кофе)
2014-08-12 06:07 pm

Звездочёты

Ко Дню Звездочёта в Заповеднике Сказок


— Послушай меня! Слышишь? Пойдем считать звезды.
Августовская ночь пахнет топленым молоком. Стрекочут о чем-то в темноте тревожные цикады, насуплено шуршит в кустах невидимый зверь – барсук или лис, они тут оба частые гости. Ветер оставляет на губах терпкий вкус ежевичного вина, кидает под ноги щедрую горсть пожухлых листьев – где, интересно, взял?... Раскачивает сердито упругие, налитые колосья – ему кажется, уже давно пришла пора собирать урожай, а мы все не торопимся. Мне нравится шагать по едва заметной тропинке сквозь пшеничное поле. Ты всегда в этом месте хмуришься, и сообщаешь мне, что правильно говорить – «через поле». Но мне кажется, что «сквозь» гораздо точнее передает ощущение того, как колосья по обе стороны трутся и цепляются за юбку, задевая ее своими шершавыми усами – и кажется, что протискиваешься сквозь толпу маленьких любопытных человечков. И еще – тропинка ведь совершенно прямая, сквозная, и в самом конце ее, над обрывом, видно небо. Поэтому я хожу смотреть на звезды сквозь поле, по тропинке, упирающейся в небо. А ты ходишь через…
Мне кажется, в этом теперь суть наших жизней. В них все какое-то разное, мы живем, словно в параллельных вселенных – я тут, ты там… Мы говорим на разные темы, думаем разные мысли, совершаем немыслимые друг для друга поступки. Иногда мне кажется, что я говорю с тобой – и ты все понимаешь… но в конце всегда оказывается, что это не так, что ты услышал что-то такое, совсем свое, совсем другое. И тогда мне кажется, что единственное, что еще объединяет нас – это долгие паузы между словами, тяжелые августовские ливни, горячий чай с лимоном и тишина над обрывом по ночам, когда мы считаем звезды.
Эту глупую историю про звезды Машка, кажется, прочитала на фейсбуке. И рассказала нам, громко хохоча и роняя, по своему обыкновению, кофейные чашки, кухонные полотенца и имбирные коржики. Смешная Машка, смешная история… В нее было бы так просто не поверить, как не верим мы в письма счастья, рассыпанную соль и черных котов. Но ты почему-то поверил… и это до сих пор кажется мне совершенно невероятным, не вписывающимся в твой образ рационального и здравомыслящего мужчины в самом расцвете лет. И именно это, кажется мне иногда, все еще держит нас вместе, связывает тонкой серебряной ниточкой где-то глубоко внутри… А ведь было время, когда из этой тонкой серебряной ниточки мы плели феньки и дарили их друзьям по поводу и без повода… Тогда совсем не нужно было глубоко копать, чтобы понять, отчего мы вместе и почему нам так отчаянно хорошо… Мне очень жаль, что это время теперь безвозвратно утеряно. И мне очень больно, что в этом львиная доля моей вины…
Я всегда знала – понимаешь, всегда! – что будет тяжело, больно, плохо. Люди в белых халатах в наши дни не скрывают правду – но они очень подробно рассказывают, куда можно пойти, с кем поговорить, у кого спросить, кому поплакать. Они не рассказывают лишь о том, что в самом конце, когда все слова уже сказаны, все слезы выплаканы и найдены ответы на все банальные вопросы, внутри остается пустота. И эта пустота – она не просто сидит там, внутри. Это хищная пустота, она очень старается выбраться наружу и поглотить все вокруг – все счастье, всю радость, весь свет… Как будто одной пустой человеческой оболочки ей недостаточно. На борьбу с этой пустотой уходят все силы – и это хорошо, потому что борьба эта заполняет дни хоть каким-то подобием смысла… Мне только очень, очень жаль, что я не научилась этому сразу – и моя пустота успела поглотить твою радость и твой смех…
Мне всегда казалось, что, когда ты смеешься, глаза твои становятся небесно-голубыми. Я знаю, что на самом деле они зеленые – но когда ты смеешься, они почему-то голубеют. Не думаю, что этому есть научное объяснение, хотя… у всех малышей ведь голубые глаза. А когда ты смеешься, ты становишься ребенком... Я помню, твоя мама показывала мне смешную фотографию – там такой карапуз в клетчатых штанишках до колен улыбается сквозь слезы в объектив. Это когда ты упал с только что подаренного велика и рассадил до крови коленку… Так вот, карапуз улыбается, и у него голубые глаза. И небо голубое, и растут у калитки огромные лопухи, и летают одуванчиковые пухи, пахнет клевером и цветущими липами, мама только что достала из духовки именинный пирог с вишнями… Понимаешь, я смотрела на эту фотографию и понимала – счастье совершенно точно есть, оно существует. Ты – мое счастье, думала я тогда.
Я и сейчас так думаю. И мне очень больно, очень горько от того, что моя пустота украла твой внутренний свет…
И потому я хожу с тобой сквозь/через поле считать звезды. Я не верю, что мне станет от этого лучше – кажется, веру в чудеса моя пустота сожрала первой… Но пока в это веришь ты, пока я вижу, как в твоих зеленых глазах крохотной пока еще искоркой светится надежда, я буду ходить. Стоять над обрывом. Смотреть в иссиня-черное небо. Подставлять лицо прохладному, почти осеннему теперь уже ветру. Кутаться в любимую шерстяную кофту. Чувствовать, как щекочет и холодит ступни влажная трава. И считать звезды…
— Раз звезда, два звезда, три звезда…
И смотреть, как каждая сосчитанная звезда крохотной искоркой срывается с небосвода и бесшумно падает в воду.
Хорошо, что звезд на небе бесконечно много. На нашу вечность, наверное, хватит.
kroharat: (кофе)
2014-03-23 06:38 pm

Лунный курцхаар

Ко Дню Перепутанных Дорожек в Заповеднике сказок.

Дорожки в больничном парке были посыпаны мелким гравием – и под колесами кресла-каталки он противно, как-то пронзительно поскрипывал: «сквир-сквир-сквир». С густой листвы капало и, хотя в толстой шерстяной кофте поверх пижамы было тепло, тяжелые капли так и норовили мазнуть скользким языком по лбу и кистям рук – и от них по спине проползали противные холодные мурашки.
«Круговорот холода в природе»,— подумалось мне. Настроение было таким же серым, как октябрьское небо над головой – все время хотелось плакать, жалеть себя и прятаться от людей в густых зарослях жимолости и бересклета. Прогулки в парке не поощрялись в дождливую и холодную погоду, но персонал клиники давно уже понял – спорить со взбалмошной рыжеволосой русской себе дороже, пускай делает что хочет!
Вот я и делаю. Сижу в парке и отпускаю в небо мыльные пузыри и грустные мысли.
«Гаф!» — внезапно раздалось у меня за спиной. «Гаф-аф!»
Интересное дело. Развернуть на месте кресло-каталку не так просто, как кажется, особенно когда под колесами скрипит гравий, но я справилась. И вот теперь сижу нос к носу с прекрасной шоколадной собакой в кремовую крапинку. Немецкий пойнтер, кажется… «Курцхаар» - всплыло в памяти смешное слово. Когда-то давно один человек долго мне объяснял, что пойнтер непременно короткошерстный. Курц хаар – короткая шерсть…
— Привет, песик!
— Гаф-аф-аф!
Вот же вежливый какой, даже лапу предложил. Ничего, что лапа грязная – зато на носу у шоколадной собаки кремовое пятнышко в виде серпика молодой луны. Бодается башкой, дурашка.
— Буду звать тебя лунный курцхаар, песик. Согласен?
— Гаф-аф!
Ну вот и славно, договорились.
— Простите ради Бога! Надеюсь, Вы не испугались?!
А это еще кто такой? Прямо не заросли бересклета, а проходной двор. Ну, точно, хозяин. И даже поводок у него есть, все как положено. Поводок есть, а собаки нет – потому что вот он, мой лунный курцхаар, положил башку свою непутевую мне на колени, и я чешу ему мягкие уши, и нам славно и уютно вдвоем, и никого нам не нужно больше.
— Нет, не испугалась. Я собак не боюсь. Особенно шоколадных.
Вот так, мрачно и сердито. Зачем тратить вежливость на глупых хозяев с поводками и палками, когда на коленях у меня сопит своим шоколадным носом мой лучший на свете лунный курцхаар?!
— Как Вам удалось так быстро приручить мою собаку? Хотя цвет волос у Вас подходящий… давно подозревал, что в здешних холмах все еще водятся фейри.
Дерзит. Экий нахал! Ну-ка, приглядимся повнимательнее… ну вот, глаза зеленые. Так и знала! Уж кто бы говорил про фейри, а тебе с такими зелеными глазами молчать бы тихо в рукавичку. Нос с горбинкой. Морщинки вокруг глаз, улыбается скупо, словно исподтишка. Здравствуйте, дяденька колдун!
— Меня, кстати, Мартин зовут…
Совершенно некстати. Ну, вот зачем мне знать имя человека, который заберет у меня моего прекрасного лунного курцхаара?! Не буду знакомиться.
— Это не я Вашу собаку приручила, а она меня. Обычно я не разговариваю со всякими проходимцами… в смысле, незнакомцами.
Черт, вечно я путаю эти глупые английские слова, когда злюсь. Домой хочу.
— Рáсти*, домой, мальчик! Пойдем, не будем мешать этой сердитой девушке нагонять тоску на заросли бересклета.
Вот же дурак какой! Зачем назвал моего прекрасного шоколадного пса «ржавчинкой»?! Не ходи к нему, песик!
Но вот мой лучший на свете лунный курцхаар убирает голову с моих колен, делает пару шагов к хозяину, виляя своим куцым хвостом, и говорит ему свое приветственное «Гаф!» — привет, мол, хозяин, давно не виделись, как жизнь? Я отворачиваюсь, закрываю глаза – когда плохо, смотреть на чужое счастье больно. Идите уже отсюда! Не люблю плакать в компании.
Мне в колени снова тычется башка моего самого прекрасного лунного курцхаара. Шершавый язык слизывает соленые капли с ладоней, мокрый нос сопит куда-то в ухо. Не бросил… Мой единственный в мире лунный курцхаар.
— Кхм… чудится мне, сырости сегодня и так хватает. Держи-ка!
В руках у меня оказывается большой клетчатый платок, напротив – лукавые зеленые глаза. Я же говорю – колдун. А платок пахнет вереском, дымом и сказками.
— Хочешь, мы с Расти пригласим тебя в гости? У нас есть камин, пушистые пледы, горячий шоколад и гуль в мансарде…
Гуль?! «Ghosties and ghoulies and four-legged beasties, and things that go bump in the night**,»— вспомнилось вдруг мне. А ну как и правда гуль?
Смеются мне в ответ зеленые глаза. Ласково тычется носом в ухо лучший на свете лунный курцхаар. Шелестит ветер в зарослях бересклета.
— Я пойду с тобой, Мартин.
И вот я иду босиком по пожухлой траве, по скрипучему гравию неведомых дорожек, по опавшей листве, по пушистым облакам. Впереди меня шагает, указывая путь, зеленоглазый колдун. А рядом, у правого бедра, неслышно ступает мой единственный во всем мире, самый прекрасный на свете лунный курцхаар.

_________________________________________________
*Rusty от английского rust – ржавчина
**Шотландская молитва: «From ghoulies and ghosties And long-leggedy beasties And things that go bump in the night, Good Lord, deliver us!» "Господь, сохрани нас от привидений и гулей, от четырехлапых чудовищ и тварей, что шумят в ночи!"
kroharat: (кофе)
2014-01-14 09:58 am

In the bleak midwinter...

13628532225_9a6fce4659_o
Для Новогоднего парада сказок в Заповеднике. Немножко грустное, но так уж получилось...

Наступили дни холодного солнца. Небо дразнит пронзительной лазурью, но даже наивные в простоте своей птицы знают – нет ему веры. Унылые ветры завывают в ущельях среди скал, и нет пощады тому, кто по глупости своей сведет с ними близкое знакомство. Дни холодного солнца на кромке года – страшное время для одиноких сердец. Одно спасение в такие дни – теплый семейный очаг, ароматный грог в пузатых глиняных кружках – и сказки…

— Деда, а саламандры у тебя в камине есть?
Старый Ульви задумчиво пыхтит коротенькой вересковой трубкой. В камине потрескивают сосновые поленья – и в комнате пахнет хвоей и скованным морозом лесом. Малыш Альрик сидит на пушистой шкуре у ног старого Ульви и забавляется деревянным кинжалом, подаренным дедом лишь вчера – любимая игрушка до поры. Золотистые кудри его поблескивают неярко, подсвеченные пламенем умирающих поленьев – и кажется, что по комнате то и дело пробегают яркие, непоседливые искры.
— Саламандры-то? Бывает, что и саламандры… Бывает, огненные ящерицы. Бывает, летучие мыши…
— Ой, деда, ну как же летучие мыши? У них разве крылья не обгорят?
— Так то специальные мыши! У них шерстка не горит, крылья огнеупорные, а на голове – маленькие блестящие каски с кожаным ремешком, как у настоящих пожарников…
Альрик заливисто хохочет – и по комнате рассыпаются сполохи и блики. Старый Ульви довольно улыбается в седую бороду – потешил внука.
— Деда, а тролли? Ты видел троллей?
— Троллей-то? Видал я троллей. Троллей больших и маленьких тролликов. Большие-то на каменные глыбы похожи, уродливы да тупы, а маленькие троллики – что твои кролики... Лапки мягонькие, да ушки длинные, да нос розовый в крапинку…
Альрик смеется, хлопает ладошкой по мохнатой шкуре. Брызги солнечного света разлетаются по стенам.
— Троллики-кролики, троллики-кролики… Ну дед! Деда, а расскажи историю! Волшебную, как ты умеешь…
Старый Ульви выпускает к потолку аккуратное дымное колечко. Ночь темна, хоть и не далеко до рассвета – самое время для историй…
— Ну слушай… Говорят, в далекой стране, где никогда не бывает снега, однажды родился волшебный ребенок. Рождение его было предсказано ангелами, а в самую ночь, когда он родился, на небе зажглась яркая звезда…
— А кто такие ангелы, деда?
— Ангелы… ну это что-то вроде светлых альвов, малыш. Так вот, волшебный ребенок родился в простой, бедной семье, в хлеву, среди овечек и коз. На небе, как я уже сказал, светила яркая звезда, а малышу и его семейству предстояла дальняя дорога…
— А почему малыш был волшебный? У него были особые силы?
— Хм… Ходили разные слухи. Одни говорили, что отцом ребенка на самом деле был всемогущий Бог, осенивший мать его своей благодатью. Другие утверждали, что у малыша будет дар покорять человеческие сердца и изменять миры. Третьи судачили о целительных силах его прикосновения и свете вечного знания в глазах… Никто уже толком и не помнит теперь.
— Ух… Наверное, у него была интересная жизнь! Мама всегда говорит, что чем больше дар – тем длиннее дорога… А где он сейчас? Наверное, уже вырос, да? Состарился и балует внуков, как ты?
В звонком голоске Альрика отчетливо слышны ворчливые интонации его бабки. «Вечно ты, старый, внуков балуешь! Вот вырастут сорванцы и безобразники, совсем сладу не будет…»
— Эммм… видишь ли, малыш, он умер. Ну, то есть, одни говорят, что умер, а другие, что он вернулся в небесный чертоги к своему отцу… Как бы то ни было, путь его земной был совсем недолог…
В глазах малыша столько сострадания и обиды –  старый Ульви на миг пожалел, что выбрал именно эту историю.
— Деда, ну как же так? Значит, отец его был вовсе не всемогущий Бог – раз он не уберег от преждевременной смерти собственного сына?! Папа всегда говорит, что нет хуже судьбы, чем не выполнить свое предназначение. Бедный…
Старый Ульви морщится, сердито пыхтит своей трубкой. Нет, определенно зря. Лучше бы рассказал о путешествии Гюльви или очередных проделках шкодливого Локи…
— Говорят, малыш, что именно таким и было его предназначение. И еще говорят, что он вернется… Может, вы даже подружитесь – ты и он. У вас же день рождения в одну и ту же ночь, самую долгую ночь в году.
— Ух ты! Ну раз вернется, тогда ладно. Деда, а расскажи о…
Со скрипом открывается тяжелая деревянная дверь, и по комнате растекается неяркий, струящийся свет. Высокая светловолосая женщина стоит в дверном проеме и ласково смотрит на старика и ребенка.
— Мама, мама! А деда мне знаешь, про что рассказал?! Про кроликов-тролликов, и про летучих мышей, и про волшебного мальчика…
Женщина, улыбаясь, протягивает малышу руку.
— Пойдем, мой хороший, по дороге расскажешь. Уже время рассвета. Тебе пора – освещать земную твердь…

Так бывает иногда в дни холодного солнца, что вдруг, на миг, повеет весенним теплом, и долгими солнечными днями, и звонким радостным ветром… Нежно погладит по щеке теплый солнечный луч, будто детская ладошка. Яркими бликами вспыхнет в замерзших лужах солнечный свет, и послышится где-то в вышине тонкий перезвон небесных колокольчиков, словно звонкий смех малыша со странным именем Альрик. Оттают на миг промерзшие одинокие сердца, и вспомнится важное – зима не вечна…

kroharat: (подоконник)
2013-12-04 12:06 pm

Морская элегия

Ко Дню Музыкальных сказок (Проект №87) в Заповеднике Сказок
12911462054_4b7f45994a_o




Ты видел когда-нибудь, как танцуют в полосе прибоя эльфы? Под шелест волн и шепот полноокой луны, в объятьях западного ветра они танцуют на кромке зеленоватых волн. Вот так, неяркие серебристые тени на песке, струящиеся отражения в толще воды… такт, такт, полтакта, такт… Потанцуй со мной, пожалуйста! Потанцуй, как танцуют в полосе прибоя грустные ноябрьские эльфы .


—… так вот, через полтора месяца мне прислали… Эй, ты слушаешь?
— Что? Извини, задумалась…
Что за нелепая пара, право слово. Седой старик с изящной тростью, в дорогих кожаных туфлях и расстегнутом шерстяном пальто. Тонкий кашемировый шарф на шее. Выдающийся римский нос с горбинкой. Насмешливые зеленые глаза и печально опущенные уголки рта. Он с трудом шагает по песку в своих дорогих остроносых туфлях, то и дело тяжело опираясь на трость. А рядом бредет, загребая кедами песок, смешная девчонка в попугаичье яркой куртке. На ней джинсы с дырками на коленках, длинный, явно ручной вязки шарф в радужную полоску, пуховые митенки серого цвета с маленькими помпончиками у запястья. Хотя митенок, конечно, не видно – девчонка ежится и прячет руки в карманах. Жмурится на неяркое ноябрьское солнце, пинает вынесенные прибоем ракушки и мелкий сор. Ей явно холодно, и, наверное, немного неловко – она загляделась на чаек, качающихся на волнах. А старик, кажется, немножечко сердится… кому же понравится впустую сотрясать воздух?!
Мое воображение не может устоять перед соблазном. Кто они, эта странная пара, бредущая по песку вдоль полосы прибоя все дальше и дальше на запад? Учитель и ученица? Отец и дочь – или, быть может, дед и внучка? Дядя и племянница? Начальник и сотрудница в неформальной обстановке? Друзья? Любовники? Супруги? Повстречавшиеся вот здесь, минуту назад, незнакомцы? Соседи? Старинные враги?... Хотя со старинными я, пожалуй, переборщила, девчонке явно не больше двадцати…
По пляжу несется во всю прыть спаниель, и уши его летят за ним по ветру. Вот он приветливо обнюхивает осторожно протянутую ладонь старика, задорно лает в лицо смеющейся девчонке, прыгает на возмущенно вспархивающих в небо чаек. Он свободен и счастлив, смешной золотистый спаниель с длинными ушами и маленькой ладошкой хамсы на ошейнике. Вот он дружелюбно виляет хвостом. Вот, тявкнув на прощание, несется во всю прыть обратно в дюны – должно быть, к хозяину, теплому коврику у камина, полной миске и крохотным детским ладошкам на загривке. И невольно думается – эх, ну почему бы мне не быть счастливой собакой?!
В небе холодный ветер гоняет серые, тяжелые тучи. К вечеру будет дождь. Старик и девчонка теперь идут под руку, о чем-то переговариваясь, смеясь и споря. Наверное, все-таки родственники. Или друзья?... Вот она заботливо подбирает с песка подхваченный ветром шарф. Чуть привстав на цыпочки, наматывает шарф старику на шею, грозит ему пальцем и смеется. Вот он бережно греет в руках ее озябшие пальцы. Порывшись в кармане, протягивает ей на ладони карамельку. Прячет улыбку в морщинках вокруг глаз.
Меня снедает любопытство. Догоню. Подберусь чуть поближе, чтобы услышать…
— Понимаешь, без волшебной пыльцы размахивать палочкой не имеет никакого смысла. Только глаз кому-нибудь выколешь. Дело ведь не в палочке как таковой… имеет место сложный физико-магический процесс преобразования реальности, и без катализатора его никак не запустить, хоть тысячу раз палочкой маши…
Девчонка.
— Думаешь, у меня все-таки получится? По-настоящему, как рассказывают в волшебных сказках?
Старик.
— В волшебных сказках частенько рассказывают чушь. А у тебя получится по-настоящему. Обещаю.
И улыбаются друг другу одинаково изумрудные глаза.
Вот так. Фея и начинающий волшебник.
Пусть бредут дальше – вдоль полосы прибоя, под крики чаек и тихую музыку грустных ноябрьских эльфов. И пусть все у них получится. По-настоящему.

kroharat: (свободууу!!!)
2013-10-14 08:10 pm

Concerning Dungeons

Once upon a time there lived a Hamster. He lived in a small cottage at the edge of an ancient forest with his best pal Ginger Kitten and a forester named Old Petri. Hamster was fluffy, chubby and extremely cheerful fellow. He enjoyed apple pies, blue skies, rustle of autumn leaves and patches of sunshine on the kitchen floor. He was also known to be a great mischief maker – there was never a day when Hamster and Ginger Kitten did not have an adventure.хомяк-и-шахматы
So on this particular autumn day – it was bright and sunny, but quite cool, so Hamster had a colorful scarf around his neck – two friends decided to go for a walk. Friendly Squirrel had told them the other day that Old Badger had discovered a mysterious burrow at the further end of the birch grove. And of course the very next day Hamster and Kitten set out in search of this burrow and discoveries it might bring.
“I recon, that burrow is an old troll cave”, proclaimed Ginger Kitten with great importance. “It is full of gold and other treasures – and once we’ve found it, we will never be short of money to buy apple pies and other tasty things…” Kitten had a sweet tooth and was always keen to have a snack.
“I don’t think so, Kitten, my pal”, Hamster replied. “No one ever heard of a troll in our forest – so why there would be a troll cave? It probably is just a hole in the ground full of worms and other creepy creatures…” And Hamster shuddered, imagining worm tails protruding from the earthen walls, spiders in the cobwebs and nasty slimy wood louses.
But Kitten was not going to give up so easily.
“OK then, not a troll cave – but definitely a dungeon full of treasures… Maybe… Maybe chest of gold was hidden there hundreds of years ago by some pirate captain. And now we are going to dig it up and live happily ever after, like in a fairy tale…”
That statement made Hamster laugh.
“We already live in a fairy tale, remember?! And in our fairy tale there is no sea and no pirates – just the old forest, squirrels, badgers, butterflies, fish in the lake, Old Petri and us!”
Kitten snored with laughter and threw a big cone at Hamster. “Don’t be such a spoil sport, pal! Anyway we are almost there, so in a minute we’ll see for ourselves”.
And indeed few minutes later they came to the edge of the birch grove – and there indeed was a big black hole in the side of the hill.
“Looks creepy,” said Kitten, sniffed the air and sneezed. “But I suppose it has to be creepy if you want to keep your treasures safe…” He did not sound very convincing. Hamster, on the other hand, was determined to explore the mysterious burrow. Even if it was only a hole in the ground full of worms and spiders! He took a torch out of his pocket — that’s right, a torch! You’d be surprised to know what stuff some hamsters keep in their pockets — and resolutely stepped inside.
To his surprise, burrow appeared to be dry and warm. And even somehow cozy – not exactly a dungeon full of treasures, but definitely a nice place to be. A short passage – full of dried apple garlands, bulky pumpkins and cinnamon smell— led them to a small room without windows, lit only by a tiny flickering candle. And there, in the corner, they saw…
“A mouse?!” You should have seen Hamster's and Kitten's faces!!
мышь1It was indeed a Mouse. Perched on a tiny wooden stool, Mouse was sewing something in the flickering light. Two moths were dancing merrily around the candle flame and Mouse, while sewing, was humming a song under his nose.
“Hello”, he said politely when he noticed his visitors. “Come in, be my guests!” And putting his needlework aside Mouse busied himself with taking tea cups out of the cupboard and biscuits out of the big tin.
“There’s your treasure chest,” Hamster pinched Kitten’s tail and nodded to the biscuit tin. “Perfect treasure in a nice cozy dungeon, huh?!” And they both started laughing.
Then they all gathered around the table and told Mouse their story. Mouse was delighted to hear that his newly occupied burrow — he only moved in last week — was of such interest and importance.
“You are always welcome to come and explore”, he said, offering friends another plate full of biscuits. “Who knows, maybe you will find your golden treasure in one of the remote corridors. I haven’t had time to explore them all – you see, I was very busy.”
“What are you busy with, Mouse?”
“I’m making myself a pair of wings. I’ve always wanted to fly… you know, I even have some distant relations that can fly. My Uncle Bat promised to give me a couple of lessons if I get myself a pair of wings.”
“But Mouse… surely you know that small rodents like you don’t fly!”  Kitten sounded apologetic.
“Well… if one has a dream you never know what might come out of it,” said Mouse wisely. “Maybe a day will come when you will see me flying!”мышь2
And such a day indeed eventually came! But that, my friend, is another story…


All illustrations by [livejournal.com profile] marichcka
kroharat: (книги)
2013-10-02 03:44 am

Ангел чердачного окна

10988234133_5aca96fe64_o

Когда я замечаю его, он всегда сидит в проеме чердачного окна, свесив ноги в густую крону начинающего желтеть дуба. Светит луна, дует едва заметный западный ветер, в воздухе пахнет тленом, недавно прошедшим дождем, ушедшими на Запад эльфами и терпким вином с корицей. Осенью, в общем, пахнет. А он сидит там, в чердачном окне, и босые пальцы его ног ласкают начинающие умирать дубовые листья.
Не знаю, дожидается ли он специально той прохладной сентябрьской ночи, когда первая рыжина оставляет ржавые пятна на резных дубовых листьях. Или дуб, чуя его приближение, разукрашивает листву всеми оттенками охры и позолоты. Или, быть может, листья начинают желтеть, соприкоснувшись с голой кожей его ступней… не знаю. Но каждый раз, когда я замечаю его в проеме чердачного окна, дуб начинает сбрасывать листву, на небе светит полная луна, а в воздухе разлита осень.
Бабушка говорит, что во времена ее детства в том доме кто-то жил – то ли обедневший вдовый помещик с молодой дочерью, то ли отставной чиновник с женой и двумя сыновьями. Бабушкины воспоминания, что узоры в старом калейдоскопе— так повернешь, сложится одна картинка; эдак повернешь, выйдет другая. Так что не удивительно, что каждый раз, когда заходит разговор о чердачном окне и старом заколоченном доме, бабушка рассказывает совершенно новую историю. А мы слушаем кружевную вязь слов, затаив дыхание и замирая комками теплого невесомого пуха под ласковыми бабушкиными ладонями.
Изложенные мамой факты куда конкретнее, и вовсе лишены той волшебной позолоты и ароматной пыли, что случается с колдовскими местами и старинными предметами на изломе столетий. По ее словам, после войны дом, уже тогда бывший древним, немного обновили, вставив новые рамы и покрасив ветхие стены густой васильковой краской. А потом открыли там детское отделение районной библиотеки. И просуществовала эта библиотека без малого пятьдесят лет, до самого конца девяностых. Совсем чуть-чуть не дотянула до нового тысячелетия. Переезжала библиотека в спешке – здание объявили аварийным. «И, честно говоря, давно пора было – доски в полу прогнили, в окнах щели, балки потолочные святым духом держались, перила на лестнице раскачивались, как осина на ветру. Как там никто не убился, не представляю!» И множество книг из старых, списанных фондов так и осталось неопрятными стопками грустить в гулких, полупустых комнатах – на радость паукам, крысам, вызывающим плесень бактериям, и книжным червям вроде меня.
Я наткнулась на свое тайное сокровище случайно. Был сентябрь, на улице лил дождь, возвращаться домой совершенно не хотелось. Поселившийся в дальней комнате вместе с дедом запах лекарств, шелест аппаратов и дух уныния вызывал во мне тошноту и приступы липкого, холодного пота вдоль позвоночника. В свои 13 я мало еще знала о смерти.
В общем, приветливая щель в окне старого заколоченного дома оказалась очень кстати. Внутри было сухо, на удивление тепло и почему-то по-домашнему уютно, хотя огромные размеры залы меньше всего напоминали те скромные 40 м2 в двух с половиной комнатах, что я привыкла называть домом. Пахло старыми книгами, засушенным липовым цветом, мертвой геранью, преющими дубовыми досками и почему-то – самую чуточку – морем. На полу, в тонком слое невесомой пыли мои мокрые кеды оставляли отчетливые темные следы. «Словно бы я первый человек, ступивший на этот неизведанный берег… Аллоха!» Мой голос гулким эхом разнесся по зале, мазнул по лепнине на потолке и увяз в густой паутине оконного проема. А потом я заметила книги…
Книги всегда казались мне существами из другого, не вполне реального мира. Тонкие страницы, покрытые черными закорючками букв – и из этого невзрачного предмета рождаются миры, замирают сердца и взрываются сверхновыми откровения и смыслы?! Слишком много патетики, пожалуй. Но кому не доводилось потерять несколько часов жизни, с головой увязнув в истории, ненавязчиво нашептанной шелестом книжных страниц.
Первой на глаза мне попалась потрепанная книга без обложки, но с титульным листом, лишь слегка погрызенным коварными грызунами. К сожалению, я не помню теперь, кто написал «Сундучок старого мастера» — но, опоздав к ужину и получив от мамы заслуженную взбучку, я едва могла в тот день совладать с тайным восторгом, пузырящимся во мне. Я предвкушала. Строила планы, мечтала. Осень уже не казалась мне больше унылой порой, хотя я никогда не любила это мокрое и скользкое от гниющей листвы и сопливых носов время года. Именно в ту ночь я впервые увидела его сидящим в проеме чердачного окна. Светила полная луна, мне не спалось, в воздухе пахло осенью.
Если честно, я смутно помню годы своего отрочества. Мои 13, 14, 15, казалось, промелькнули незаметно, не оставив заметных заноз в моей душе и мозолей на моих ладонях. Хотя иногда мне кажется, что я все еще там, в старом заколоченном доме, мне снова тринадцать, на улице середина октября и моросит, в руках у меня очередная, лишь слегка попорченная мышами и плесенью книга, а в душе у меня трепещут на ветру паруса, скрипят канаты и ругается витиевато старый боцман, приказывая матросам убрать трап. Банальная метафора, я знаю. Но что я могу поделать, если внутри меня и по сей день живет беспокойное зеленовато-янтарное море?!
Я видела его каждый год, с начала сентября по вторую половину ноября, иногда чуть меньше. И каждый раз, когда полная луна освещала его силуэт в проеме чердачного окна, мне казалось, что мы становимся чуточку ближе. Что я становлюсь чуточку старше. Что небо становится чуточку дальше, звезды – чуть холоднее, а ветер горчит… Все же я была ужасно романтичной дурочкой в свои шестнадцать лет.
Он заговорил со мной лишь однажды. Мне было двадцать семь, я была в городе проездом и на минутку забежала навестить грустящую в своем вдовстве бабушку и вечно занятую, немногословную и раздражительную маму. Чаепитие получилось бестолковым: в очередной раз стало ясно, что нам троим слишком тесно в 40м2, что дом теперь вовсе не здесь, и что я больше не приеду сюда никогда-никогда. Расстались с грустинкой, но облегченный мамин вздох долго еще гудел у меня в ушах. Бабушка плакала.
Бросив лишь короткий взгляд на старый заколоченный дом в глубине двора, я заспешила к вокзалу. Вперед, быстрее, пока детские воспоминания не окружили стайкой бумажных журавликов, не увели за собой… Он вышел из-за ствола дуба, словно поджидал меня там в засаде не первый день. Босые ноги его неслышно ступали по опавшим, пожухлым дубовым листьям. Глаза его были глубоки, полны небесной синевы и невыразимо печальны.
«Не говори со мной, пожалуйста», - подумалось мне. «Ведь ты не скажешь мне ничего хорошего – с такими глазами просто невозможно говорить о радости, солнечных зайцах, мыльных пузырях и карамельных леденцах на палочке. Так что, пожалуйста, не говори со мной».
Он молча кивнул. Глянул мне в глаза и улыбнулся. Солнечный луч, прорвавшись на миг сквозь угрюмую дождевую тучу, прикоснулся к моей щеке теплой бархатной лапой. Или это была его ладонь?
«Спасибо», — все же сказал он мне. Не удержался. «Ты вернешься. Я буду ждать».
С тех пор минуло уже много лет. Нет той страны и тех людей, давно снесен старый заколоченный дом, старый дуб повалило внезапно случившейся бурей. Мир сталь меньше, небо простегано вдоль и поперек деловито снующими самолетами, а библиотеку чуть не каждый второй носит теперь в кармане, листая страницы и перебирая тома незаметным нажатием клавиш.
Но каждую осень я все еще вижу его сидящим в проеме чердачного окна. Светит луна, дует едва заметный западный ветер, в воздухе пахнет тленом, недавно прошедшим дождем, ушедшими на Запад эльфами и терпким вином с корицей. Он сидит там, в чердачном окне, босые пальцы его ног терпеливо ласкают начинающие умирать дубовые листья. Он ждет. И я точно знаю, что когда умру, я тоже стану книжным ангелом в оконном проеме. И у нас будет полная луна, старый дуб и целая вечность на двоих.