kroharat: (улитка)

Ну что, начинаю выкладывать обещанные сказки...

Для моей любимой Липисиновой Мыши...


В уютной норе под хлебной лавкой старой Трины жила себе поживала Мышь…
Нет, вы только не подумайте ничего плохого про старую Трину! И хлеб, и сушки, и сладкие печенюшки, и коржики, и бублики с баранками – все это, купленое в лавке Трины, всегда было отменного качества (не наилучшего, но и самой плохой лавку никто не называл); и не было никаких оснований предполагать, что товар попортили мыши. Да они его и не портили – вот еще, дались им эти коржики да сухари, к тому же не самые лучшие, не чета выпечке доброй тетушки Марты
Кроме того, у мышей с Триной был договор. Тут ведь как… С одной стороны, положено, чтобы в лавке водились мыши, портили мешки с мукой и готовую выпечку – а хозяйский кот непременно бы их ловил, получая в награду жирную сметану и теплое молоко. С другой стороны – ну какой Трине резон держать кошку? От нее и шерсть, и запах, и беспокойство вечное, и на молочнике разоришься… Не любит Трина кошек. Но и против традиции идти – себе дороже. Вот и сговорилась Трина с мышами – чтоб было все как положено, пускай уж живет в подполе мышь. Но только одна, тихая да незамужняя – чтоб без вечной ребячьей возни и суматохи. Товар пусть не портит, покупателей не пугает, гостей не водит – словом, порядок чтобы был. А за это Трина ее берется кормить вдосталь, да снами делиться, коль случится прикупить в Лавке по случаю – но тут уж без гарантии, сны нынче чуть не на вес золота…
Вот так и случилось, что в начале года поселилась у Трины в подполе Липисиновая Мышь. Почему Липисиновая? Да Мышь и сама не знала. Раньше-то она жила у сапожника, тишайшего Клауса. Любила смотреть, как он починяет обувку, особенно детские башмачки да бальные туфельки. Клаус Мышу привечал, оставлял ей всегда на столе сыра кусочек да хлеба краюшку – а Мышь тем и рада. А потом уж она совсем осмелела, с рук у него еду брать стала, а он ласково так, невесомо, проведет пальцем над шерсткой, и все только приговаривает: «Эх ты, кроха ты Липисиновая… Словно фрукт тот заморский, светишься…» А уж какой фрукт, какая кроха – про то Мышь не думала. Пузико полное, шерсть красивая, густой рыжины, намыта-начесана – и ладно… Да только зАпил Клаус. Затосковал, запил – да так, что пришлось Мыше новую нору искать. Кумушки-соседки, полевка да горихвостка, ей Трину и присоветовали – ты, мол, одна, тише воды, ниже травы, вот и уживетесь…
Так оно и вышло. Жили Мышь с Триной тихо да мирно, каждая при своем деле – Трине сдобу выпекать, Мыше в подполе шуршать исправно, пауков гонять да сплетни городские на тесьму нанизывать. А по вечерам бывало, старая Трина – ох, грешна, старушка – принималась читать сказки из старой, порядком уж потрепанной книжицы. Чаек попивает, да вприкуску – с булками да со сказками. А Мышь слушает да в клубок мотает. Как клубок намотают – Трина бежит к ткачихе. За такую-то нить, чуткими лапками из вечерних сказок свитую, дают не скупясь. А уж оттуда – прямиком в Лавку. Выберет сон послаще, да позавлекательней, да постраньше, чтоб совсем на Городок не похоже – и скорее домой, день коротать, ночи дожидаться. И тут уж все по-честному – Трина да Мышь один сон на двоих смотрят, об одном грезят…
Вот так и случилось, что Мышь во сне увидала море… Трина-то все поутру ворчала, аж булки пригорели – что, мол, за мода пошла? Мало того, что сдерут втридорога, так еще за свои же денежки полночи будешь в мокрой луже бултыхаться да морской болезнью маяться. Мышь же в своем подполе была необычно тиха и задумчива. Стоило ей хоть на миг прикрыть лаковые бусинки черных глаз – и перед внутренним взором тут же вставало оно… бескрайнее… величавое… бесконечное… вечно шепчущее о чем-то море… И плавно качаются на волнах серебристые чайки… и Липисиновая Мышь…
Так промаялась Мышь с неделю. Уж и шерстка потускнела, и глаза-бусины потухли, и вялость какая-то вкралась в шуструю беготню – а все не понять толком, что за хворь, что за наваждение… А потом повстречала на свое счастье старую амбарную крысу у канавы. Та как в глаза глянула, так, и полслова не дослушав, сказала – как отрезала: «Море тебя заворожило. Так бывает. Что ж теперь-то… Иди!»
«Куда?» - не поняла по-первости Мышь, да осеклась тут же. Крыса кивнула понимающе да ушустрила по своим делам, крикнув на прощание непонятное: «Смотрителю маяка от меня кланяйся! Он приютит…»
Ну что тут долго сказывать… Ушла Мышь. Не сразу и не вдруг, но ушла. Коль море кого заворожит – тут уж лекарства не сыщешь, снадобья не купишь за гроши. Теплой сентябрьской порой распрощалась Мышь с Триной, да пошла себе. Непривычно сперва было, да странно, да страшно… Мыши – они ж норные твари, им долгие переходы да странствия блуждательные по натуре противны. Ну да тут уж, как говориться, не до жиру… Пообвыклась, пообтрепалась, поосвоилась… Долго шла, и всякое в пути было – да не о том мой сказ. А сказ о том, что дошла. И увидела море – а море увидало ее. И они поняли, что созданы друг для друга. Мышь ступила лапками на мокрый, плотный песок – и волны прибоя бережно и нежно слизнули ее следы. Мышь погладила лапкой несмело гладкую, мокрую  спину морского голыша – и море ободряюще зашуршало у нее за спиной. Сидя на старой, обласканной водой и ветром коряге, Мышь смотрела, как тонет у горизонта большое Липисиновое солнце – а море нашептывало ей волшебные сказки…

Так они и живут с тех пор друг подле друга – Липисиновая Мышь и море. А не верите – так спросите у смотрителя маяка, он вам расскажет. Старый смотритель знает много историй…

kroharat: (море)

Ну что, начинаю выкладывать обещанные сказки...

Для моей любимой Липисиновой Мыши...


В уютной норе под хлебной лавкой старой Трины жила себе поживала Мышь…
Нет, вы только не подумайте ничего плохого про старую Трину! И хлеб, и сушки, и сладкие печенюшки, и коржики, и бублики с баранками – все это, купленое в лавке Трины, всегда было отменного качества (не наилучшего, но и самой плохой лавку никто не называл); и не было никаких оснований предполагать, что товар попортили мыши. Да они его и не портили – вот еще, дались им эти коржики да сухари, к тому же не самые лучшие, не чета выпечке доброй тетушки Марты
Кроме того, у мышей с Триной был договор. Тут ведь как… С одной стороны, положено, чтобы в лавке водились мыши, портили мешки с мукой и готовую выпечку – а хозяйский кот непременно бы их ловил, получая в награду жирную сметану и теплое молоко. С другой стороны – ну какой Трине резон держать кошку? От нее и шерсть, и запах, и беспокойство вечное, и на молочнике разоришься… Не любит Трина кошек. Но и против традиции идти – себе дороже. Вот и сговорилась Трина с мышами – чтоб было все как положено, пускай уж живет в подполе мышь. Но только одна, тихая да незамужняя – чтоб без вечной ребячьей возни и суматохи. Товар пусть не портит, покупателей не пугает, гостей не водит – словом, порядок чтобы был. А за это Трина ее берется кормить вдосталь, да снами делиться, коль случится прикупить в Лавке по случаю – но тут уж без гарантии, сны нынче чуть не на вес золота…
Вот так и случилось, что в начале года поселилась у Трины в подполе Липисиновая Мышь. Почему Липисиновая? Да Мышь и сама не знала. Раньше-то она жила у сапожника, тишайшего Клауса. Любила смотреть, как он починяет обувку, особенно детские башмачки да бальные туфельки. Клаус Мышу привечал, оставлял ей всегда на столе сыра кусочек да хлеба краюшку – а Мышь тем и рада. А потом уж она совсем осмелела, с рук у него еду брать стала, а он ласково так, невесомо, проведет пальцем над шерсткой, и все только приговаривает: «Эх ты, кроха ты Липисиновая… Словно фрукт тот заморский, светишься…» А уж какой фрукт, какая кроха – про то Мышь не думала. Пузико полное, шерсть красивая, густой рыжины, намыта-начесана – и ладно… Да только зАпил Клаус. Затосковал, запил – да так, что пришлось Мыше новую нору искать. Кумушки-соседки, полевка да горихвостка, ей Трину и присоветовали – ты, мол, одна, тише воды, ниже травы, вот и уживетесь…
Так оно и вышло. Жили Мышь с Триной тихо да мирно, каждая при своем деле – Трине сдобу выпекать, Мыше в подполе шуршать исправно, пауков гонять да сплетни городские на тесьму нанизывать. А по вечерам бывало, старая Трина – ох, грешна, старушка – принималась читать сказки из старой, порядком уж потрепанной книжицы. Чаек попивает, да вприкуску – с булками да со сказками. А Мышь слушает да в клубок мотает. Как клубок намотают – Трина бежит к ткачихе. За такую-то нить, чуткими лапками из вечерних сказок свитую, дают не скупясь. А уж оттуда – прямиком в Лавку. Выберет сон послаще, да позавлекательней, да постраньше, чтоб совсем на Городок не похоже – и скорее домой, день коротать, ночи дожидаться. И тут уж все по-честному – Трина да Мышь один сон на двоих смотрят, об одном грезят…
Вот так и случилось, что Мышь во сне увидала море… Трина-то все поутру ворчала, аж булки пригорели – что, мол, за мода пошла? Мало того, что сдерут втридорога, так еще за свои же денежки полночи будешь в мокрой луже бултыхаться да морской болезнью маяться. Мышь же в своем подполе была необычно тиха и задумчива. Стоило ей хоть на миг прикрыть лаковые бусинки черных глаз – и перед внутренним взором тут же вставало оно… бескрайнее… величавое… бесконечное… вечно шепчущее о чем-то море… И плавно качаются на волнах серебристые чайки… и Липисиновая Мышь…
Так промаялась Мышь с неделю. Уж и шерстка потускнела, и глаза-бусины потухли, и вялость какая-то вкралась в шуструю беготню – а все не понять толком, что за хворь, что за наваждение… А потом повстречала на свое счастье старую амбарную крысу у канавы. Та как в глаза глянула, так, и полслова не дослушав, сказала – как отрезала: «Море тебя заворожило. Так бывает. Что ж теперь-то… Иди!»
«Куда?» - не поняла по-первости Мышь, да осеклась тут же. Крыса кивнула понимающе да ушустрила по своим делам, крикнув на прощание непонятное: «Смотрителю маяка от меня кланяйся! Он приютит…»
Ну что тут долго сказывать… Ушла Мышь. Не сразу и не вдруг, но ушла. Коль море кого заворожит – тут уж лекарства не сыщешь, снадобья не купишь за гроши. Теплой сентябрьской порой распрощалась Мышь с Триной, да пошла себе. Непривычно сперва было, да странно, да страшно… Мыши – они ж норные твари, им долгие переходы да странствия блуждательные по натуре противны. Ну да тут уж, как говориться, не до жиру… Пообвыклась, пообтрепалась, поосвоилась… Долго шла, и всякое в пути было – да не о том мой сказ. А сказ о том, что дошла. И увидела море – а море увидало ее. И они поняли, что созданы друг для друга. Мышь ступила лапками на мокрый, плотный песок – и волны прибоя бережно и нежно слизнули ее следы. Мышь погладила лапкой несмело гладкую, мокрую  спину морского голыша – и море ободряюще зашуршало у нее за спиной. Сидя на старой, обласканной водой и ветром коряге, Мышь смотрела, как тонет у горизонта большое Липисиновое солнце – а море нашептывало ей волшебные сказки…

Так они и живут с тех пор друг подле друга – Липисиновая Мышь и море. А не верите – так спросите у смотрителя маяка, он вам расскажет. Старый смотритель знает много историй…

 

kroharat: (замечталась)
Часть четвертая

...И было чему удивляться. В мансарде было два небольших окошка. В одно из них светило холодное, чуть рыжеватое закатное солнце стылого ноября и простиралась, насколько хватало глаз, вересковая пустошь. Во второе заглядывала прищуреным глазом луна - и по узору булыжной мостовой, флюгерам и шпилю на башне Мастер безошибочно узнал городок в стеклянном шаре. В витражной же форточке торцевой стены была видна та самая Бастионная площадь, с которой попал в странное заведение Старый Мастер... Хмыкнув и пожав плечами, Мастер устроился у форточки. Вечерело. За окном один за другим вспыхивали неярким, уютным светом рыжеватые фонари и неслышно накрапывал мрачный, меланхоличный дождик.
Мастер задумался. По всему выходило, что Нефалим, бывший когда-то другом, решил во что бы то ни стало помешать Мастеру заплести сновидение Пустоши... вот так, без объяснений и споров, просто махнув своим несуществующим крылом... Слово "предательство", как чертик из табакерки, уже который раз выпрыгивало из закоулков усталой души - и всякий раз Язеп отметал его, прятал обратно. Ему не верилось, что Нефалим способен быть столь вероломным и бессмысленно жестоким. "Есть, должно быть, некий глубокий смысл... Смысл, недоступный мне, ускользающий сквозь пальцы холодной родниковой водой... Смысл, котор..." - внезапный дверной скрип прервал ход его мысли. Обернувшись, Мастер увидел, что входная дверь приоткрыта и на полу что-то алеется. Со вздохом поднявшись, Мастер сделал пару шагов и наклонился, чтобы рассмотреть находку - и тут же что-то серое и юркое метнулось из скрытого ночной тенью угла, и острые злые зубы со всей силы впились Мастеру в палец.
Язеп, не обращая внимания на срывающиеся с пальца рубиновые капли, осторожно спрятал в ладонях дрожащее и слегка вырывающееся тельце, и принялся баюкать его, приговаривая чуть слышно: "Деевочка моя... нашлась... маленькая моя...измучилась... ты уж прости старого дурня... крысушка моя хорошая..." Пошуршав возмущенно и повырывавшись еще пару минут, Филамена успокоенно утихла на руках Мастера - но долго еще, чуть задремав, вздергивала вдруг мордаху и настороженно озиралась, проверяя, здесь ли ее любимец... Подглядывавшие в дверную щель белые мыши, одобрительно пискнув что-то, с негромким хлопком исчезли, оставив после себя на полу яркое перо сойки и пару мандариновых корочек...
***
Три дня спустя погода по-прежнему не радовала. В форточке все еще шел дождь. Над вересковыми пустошами рыскал ветер, кидаясь пригоршнями мокрого снега. Окно, выходящее на городок в стеклянном шаре, было залеплено густыми, липкими прядями промозглого тумана.
Старый Мастер измучился от вынужденного безделья. Помня уговор с рыцарем, он остался ждать его в странной таверне. За прошедшие дни они с Филаменой сплели и разложили по холщевым мешочкам дюжину всевозможных снов - но эта работа больше не радовала. Словно тлеющий фитиль, в душе Мастера поселились невнятная тревога и тяжелое, грузное нетерпение.
Рыцарь появился сразу после полудня. Старый Мастер коротал время  в беседе со странным рыжежелеточным типом, который оказался хозяином "Кофе-хауза".
- Ооо, а вот и блуждающий заблудыга, заблудший на наш блуждающий огонек! - ехидно прокаркал хозяин, подавая кружку истекающего паром глинтвейна рыцарю, усевшемуся за барную стойку. Тот кивнул благодарно, не обращая внимания на язвительный тон, и сделал большой, долгий глоток.
- Я нашел оруженика, Язеп.
Старый Мастер подался вперед, сцепив руки в замок - да так, что костяшки пальцев стали белее новорожденного снега.
- Ты нашел оружейника. Ну что ж... Осталось раздобыть у него клинок Осанны и заплести сновидение Пустоши...
- У него нет клинка, Язеп.
- Нет клинка?
- Он раскажет тебе все сам, - рыцарь махнул рукой куда-то в сторону двери. - Он ждет тебя.
Проследив за его жестом, Старый Мастер заметил, что у крайнего столика, возле самой входной двери, топчется низенький, бородатый человечек - седой, сгорбленный и какой-то неуклюжий. "Не может быть, чтобы это был оружейник", - подумал про себя Язеп, поднимаясь и неторопливо продвигаясь к странному гостю, огибая столики и кресла. "Должно быть, слуга или посыльный."
Незнакомец, завидев Язепа, завозился как-то странно - и вытащил из-под плаща длинный продолговатый сверток саржевой ткани, перевязанный плетеным шнуром с кистями на конце.
- Здравствуй, Мастер! Наш друг, - кивок в сторону рыцаря, - сказал, что ты разыскиваешь Клинок... Мы и рады бы помочь тебе, но... Вот все, что осталось от клинка Осанны... - произнес гость, развязывая узел. Ткань с негромким "шшшшшшшшшшш" скользнула на пол, и в руках у незнакомца мастер увидел совершенную, тончайшей ковки рукоять дымчатого металла. "Эфес Осанны", - пронеслось в голове Мастера вычитанное в древнем манускрипте описание. - "Рукоять клинка Осанны, сделана из звездного сплава неизвестного происхождения методом холодной ковки. Обладает целительными силами и собственной волей. Не дается в руки людей с греховными помыслами, способствует целостному вИдению проблемы, ускоряет регенерационные процессы. Наличие психокинетических свойств не доказано (см. гиперссылку). Сам клинок Осанны соединяется с эфесом при помощи сложной гарды полуэлиптической формы..." Язеп перевел взгляд на гарду, матово поблескивающую в дрожащем свете свечей. Залюбовался. Скользнул взглядом дальше... на два дюйма выше гарды клинок был обломан, и скол его, казалось, поблескивал кроваво-красным, моля об отмщеньи. Мастер поднял непонимающий взгляд на гостя, не веря собственным глазам. Незнакомец кивнул, мрачно нахмурившись и поджав губы.
- Клинок Осанны сломлен, Мастер... Сломан и сломлен.
kroharat: (кофе)

Часть третья

Мыши оказались на редкость шумными и ягозистыми. Когда дым от сгоревшего пера сойки рассеялся и чучело снежной совы у стойки перестало кричать протяжным гортанным криком, на столе, между блюдцем с нетронутым кнедликом и пустыми кружками, обнаружился шерстяной шевелящийся комок с тремя хвостами, шестью бусинами нахально поблескивающих глаз и двенадцатью розовыми лапами. Пропищав что-то нечленораздельное, клубок развалился - и перед изумленным Мастером оказались три белоснежные мыши. Мыши деловито огляделись и, заметив рыцаря, принялись пищать что-то наперебой, забавно привстав на задние лапки. Рыцарь, казалось, смутился.
- Ну вы же не сказали, что перо нужно жечь в саламандровом пламени... мне показалось, что и свечного огарка будет довольно...
Старшая мышь возмущенно фуркнула, а самый мелкий мыш, мелкими шажками словно невзначай передвигавшийся в сторону блюдца с хрустяшкой, выпучил глаза и смешно взъерошил шерсть на загривке. Старый Мастер, заметив его махинации, с улыбкой принялся крошить кнедлик на блюдце. Старшая мышь, обернувшись, благосклонно кивнула и снова повернулась к рыцарю.
- Вобщем, дело у нас такое...

***
Старый Мастер сидел в комнатушке у косого окна мансарды и смотрел, как стекают по стеклу капли холодного ноябрьского дождя. Настроение у него было невесёлое. Земляничный рыцарь, договорившись обо всем с мышами, вынужден был срочно отправиться в путь - за ним прислали из аббатства. Они уговорились встретится там же, за угловым столиком "Кофе-Хауза", через три дня. Когда за рыцарем закрылась тяжелая дубовая дверь, Мастер остался сидеть в одиночестве, слегка растеряный, полный неясных страхов и смутной надежды. В их компании и застал его тип из-за барной стойки в рыжем жилете.
- Желаете комнату? - прокаркал он и, не дожидаясь ответа, потянул Язепа за рукав, указывая на винтовую лестницу неподалёку от двери. - У нас комнаты недорого, всего две правдивые истории за ночь. Если ж Вам угодно расплачиваться сказками - то и это пожалуйста, обменный курс у барной стойки... Принимаем также миражи, иллюзии и древние легенды. Стихами и побасенками выйдет, пожалуй, дороже... А вот если у Вас завалялось где-то пара снов ручного плетения, сможете существенно сэкономить, - Мастер усмехнулся. - Первая ночь on the house, - пробурчал бармен, распахивая перед Старым Мастером дверь - и истаял в воздухе, не переступив порога.  Язеп зашел, аккуратно прикрыв за собой дверь, и огляделся. Глаза его изумленно распахнулись и чуть слышный вздох изумления повис в воздухе радужным маревом...
И было чему удивляться. В мансарде было два небольших окошка. В одно из них светило холодное, чуть рыжеватое закатное солнце стылого ноября и простиралась, насколько хватало глаз, вересковая пустошь. Во второе заглядывала прищуреным глазом луна - и по узору булыжной мостовой, флюгерам и шпилю на башне Мастер безошибочно узнал городок в стеклянном шаре. В крошечной же форточке торцевой стены была видна та самая Бастионная площадь, с которой попал в странное заведение Старый Мастер...

Часть пятая
kroharat: (замечталась)
Часть вторая

К полудню дождь стих. Филамена, покинув свой пост, сидела теперь на столе и возмущенно грызла черствый сухарь, демонстративно не замечая блюдо свежайших, теплых еще плюшек. Филамена была сердита. Более того - она была обижена. А обиженная сердитая мышь - это, я вам скажу, то еще бедствие. Все сделает наперекор, фыркнет, куснет и следы хвостом заметет!
Чезаре же, наевшись плюшек до состояния полного умиротворения, тихонько посапывал у Марты на плече и был, казалось, совершенно счастлив. И это возмущало Филамену еще больше. Хорош, нечего сказать... предатель! Да и Марта хороша! Она двигалась по кухне непривычно осторожно и плавно, стараясь лишний раз не потревожить зверика. Шикнула на затеявших веселую возню Тутти, когда они явились за своими коржиками. Пошепталась о чем-то с дверным колокольчиком - и тот стал позвякивать едва слышно, тут же затихая. А потом Марта и вовсе уселась за кухонный стол и принялась легонько поглаживать между ушами крыса, сползшего ей на руки. Чезаре жмурился и смешно шевелил усами. Филамена разве что не шипела. Тихонько вздохнув, Марта долго смотрела, как она возмущенно ерошит шерсть и пушит хвост, а потом сказала:
- Филамена, милочка моя. Малыш этот никогда и не был вашим, не был по настоящему с вами. Вы приютили его, не дав заплутать, но дом его в другом месте. Может, здесь, - Марта мечтательно улыбнулась. - А может, где-то еще. Но тебе нужно отпустить его.
Филамена озадаченно затихла, теребя лапами огрызок сухаря.
- А Язеп... он вернется. Я чувствую это, хотя тоже волнуюсь за брата. Уж и вечер, а он с самого утра бродит...
И правда, за окном смеркалось. Улицы рыжели фонарями и кутались ночными туманами, спешили домой запоздалые прохожие. Филамена, тревожно всплеснув лапами и выронив остатки сухаря, вновь уткнулась носом в оконное стекло. Старого Мастера все не было.

***
- Язеп! Я давно жду тебя... Нам нужно поговорить...
Подхватив под локоть слегка оторопевшего Мастера, Земляничный рыцарь - а это был именно он - повлек своего гостя в дальний угол, к недавно покинутому столику.
В углу было темновато. Единственная свеча не столько разбавляла сумрак, сколько размазывала его по стенам густыми чернильными пятнами. В этих пятнах едва угадывались висящие по стенам зловещего виды деревянные маски и странные амулеты цветного стекла, чуть поблескивающие и едва слышно позвякивающие.
Совершенно бесшумно нарисовался возле столика тип в жилете. Свою похабную ухмылку он оставил висеть за стойкой и был теперь смертельно серьезен.
- Вам сегодня - робуста с кленовым сиропом, грецкими орехами и кнедликом, - не терпящим возражения голосом прокаркал он, ставя перед Мастером большую, истекаюшую ароматным паром кружку и маленькое блюдце с чем-то, очевидно сдобным и хрустким. После чего совершил какой-то странный пируэт - и перед Земляничным рыцарем оказалась большая запотевшая кружка холодного, пенистого эля. Ощутимо запахло яблоками.
- Ох уж эти мне рыцари... - бормотал жилеточный тип, хромая обратно к стойке с подносом под мышкой. Снежная сова над стойкой злобно таращилась. Тикали размеренно невесть откуда взявшиеся часы непонятной конструкции - тик... так... тик... так... тик... так... кап... кап... кап... кап... кап...
- Язеп!
Старый Мастер, вздрогнув, оторвался от созерцания часов и совы - за стойкой мерзяво хихикнули - и попытался сосредоточится на собеседнике.
- Я рад видеть тебя, рыцарь...
- А вот я не рад, Мастер. Я так надеялся, что ты пройдешь мимо... Чем ты не угодил Нефалиму? Ведь вы же, кажется, были друзьями...
Язеп непонимающе уставился на рыцаря. Тот тяжело вздохнул. 
- Это Глосбери, понимаешь? В получасе езды отсюда - мое аббатство. Это уже не городок в стеклянном шаре. Ты где-то ступил на Перекресток - а их полно в том проклятом городишке - и Нефалим коснулся тебя своим несуществующим крылом, отправив в путь... спутал твою дорогу, заплел в только ему известный узор... А ты ведь искал клинок Осанны, да?
Мастер едва заметно кивнул и невидящим взглядом уставился перед собой. Плечи его опустились - и сразу стало видно, что Мастер действительно не молод. Сложив ладони замочком, он вытянутыми указательными пальцами  с силой потер переносицу, устало закрыл глаза и пробормотал, словно про себя:
- Друг мой... что же ты наделал...
Вдруг глаза его широко распахнулись.
- Ох, нет! Филамена! Девочка моя, совсем ведь изведется там одна... Маленькая моя... Глазки-бусинки, шерстка теплая, лапки розовые, маленькие... с крооохотными пальчиками...
Рыцарь с недоумением уставился на бормочущего всякие глупости про "розовые ушки" и "крохотные лапки"  Мастера.
- Язеп! И это все, что тебя волнует?
Мастер поднял глаза, и Рыцарь с изумлением заметил, что в них блестят слезы.
- Рыцарь... Я могу сплести практически любой сон, соткать мир, разлить фантазии по крохотным прозрачным пузырькам. Но однажды найдя случайно живую душу, с которой мне по пути, единственное, что я могу сделать с ней - это любить ее, заботиться о ней, оберегать и быть рядом. И оплакивать, если раз найдя, мне вновь приходится ее терять... Не это ли - единственное, что мы по настоящему можем сделать друг для друга?...
Над столиком повисла неловкая тишина. Мастер мелкими глотками пил остывший почти кофе, Рыцарь, казалось, что-то обдумывал. Потом на губах его зазмеилась хитроватая ухмылка.
- А не торопись оплакивать, Язеп. Думаю, что тут нам есть, у кого попросить помощи... Метафизические белые мыши - да они твою Филамену хоть с другого края мирозданья приведут. Ох, не зря же нас свела тогда судьба в герцогской умывальне, - улыбаясь веселым воспоминаниям и озадаченному взгляду Мастера, рыцарь достал, покопавшись в кармане, пестрое перо сойки и поджег его от фитиля невнятно чадящей свечки...

Часть четвертая

kroharat: (замечталась)

Часть первая

В городке в стеклянном шаре хлюпал холодными лужами стылый ноябрь. Поплотнее завернувшись в плащ, Старый Мастер торопливо шагал по улице Извозчиков, разыскивая пекарню тетушки Марты. Смеркалось. Филамена, высунув нос из складок капюшона, чихнула и недовольно куснула Мастера за ухо.
- Филамена, друг мой, перестань. Мы уже почти пришли - и скоро все плюшки тетушки Марты будут в твоем распоряжении...
Фыркнув что-то недоверчиво-возмущенное, Филамена спряталась обратно. Она была голодна. На другом плече Мастера сонно посапывал маленький Чезаре.
Лавка обнаружилась, как всегда, совершенно случайно. На углу улицы Извозчиков и Солнечной аллеи словно соткался из ночного тумана и рыжих прядок фонарного света маленький, как будто пряничный домик со скособоченной трубой, из которой валил уютный домашний дымок, и звонкий серебряный колокольчик у двери тихонько подрагивал, приветливо раскланиваясь с ночным ветром. Мастер осторожно позвонил.
- Уже иду! - послышалось из-за двери теплое грудное контральто. Дверь распахнулась, и в лицо Старому Мастеру пахнуло медово-коричным ароматом пекарни, забытого детства и древних колыбельных. Чезаре высунул сонную мордаху и довольно принюхался. Оглядев стоящую в дверях дома хозяйку в любимом синем фартуке в красную шотландскую клеточку, Старый Мастер спрятал добрую улыбку в морщинках возле глаз и сказал тихонько:
- Ну здравствуй, Марта!
- Язеп! - узнавая и не веря себе,  Марта бросилась на шею брату.

Они засиделись допоздна. Зверики, набив шерстяные пузики, уютно спали на полатях, спрятавшись в складки пестрого лоскутного одеяла. На столе догорал уже третий свечной огарок, а разговор и не думал затихать.
- Я знаю оружейника, Язеп, - говорила Марта, бездумно вертя в руках яркое перо сойки. - Он достойный человек. Не может быть, чтобы он был связан с проклятьем...
- Все может быть, сестренка. Все может быть... Ладно, утро вечера мудренее...

Утром Филамена бегала по дому, не находя себе места. Мастер ушел без нее!!!! Да как же это? Да что же? Он же без нее пропадет... Он же... Клацнув пару раз зубами на Марту, пытавшуюся успокоить ее кусочком плюшки с орехами, Филамена тоскливо нахохлилась в углу подоконника. За окном моросил холодный ноябрьский дождь.
А Старый Мастер тем временем второй час плутал по извилистым улочкам Ремесленной слободы. Насквозь промокший плащ отбирал последние остатки тепла, в правом сапоге предательски хлюпало. Казалось, сам городок не хочет, чтобы Мастер нашел то, что ищет. Улочки, столь знакомые и привычные, выгибали спины, как рассерженные кошки, и сворачивали под странными углами, выводя в тупики и незнакомые подворотни. Дождь и не думал затихать, что-то мстительно шелестя у Мастера за спиной. Поплутав еще немного и выйдя в очередной раз на совершенно незнакомую маленькую площадь, Старый Мастер обреченно махнул рукой. «Бастионная площадь» - гласила красивая вывеска на ближайшем доме, старинном трехэтажном особняке с блестящим флюгером и высокими стрельчатыми окнами. Мастер пожал плечами – он никогда не слышал о такой – и быстрым шагом направился к таверне, вывеску которой он заметил в дальнем конце площади. Таверна называлась чуднО – «Кофе-хауз».
Внутри было сумрачно и пустынно – и странно, очень странно. Обшитые золотистыми дубовыми панелями стены, рыжеватые деревянные столики непривычно круглой формы, вместо лавок – небольшие кресла теплых коричневых тонов. На окнах – тяжелые портьеры из плотной гобеленовой ткани цвета густого янтаря, на столиках – свечи и маленькие керосиновые лампы, дающие теплый рассеянный свет. Казалось, весь зал словно застыл, вплавившись в янтарь – и само время движется здесь со скоростью медленно ползущей на свет древней черепахи. За барной стойкой сидел на высоком вертящемся табурете странный тип, худощавый и сутулый, в просторной белоснежной рубахе апаш и рыжеватом кожаном жилете. Длинные черные волосы были собраны на затылке в хвост и перехвачены черным же кожаным шнурком. Тип смотрел на Старого Мастера и отчетливо ухмылялся. Так же отчетливо ухмылялось и чучело снежной совы над его головой.
- Кофе не желаете, сударь? – скрипучим голосом предложил бармен, указав рукой на полки за спиной, уставленные пузатыми стеклянными банками, полными кофейных зерен самых разнообразных форм и размеров. – Какой сорт кофе вы предпочитаете в это время суток при дождливой погоде?
Старый Мастер замер на пороге в недоумении.
Из-за дальнего столика в углу, скрытого сумраком и мягкой мшистой тенью, поднялся кто-то, закутанный в плащ. В воздухе чуть заметно запахло земляникой. Повелительно махнув рукой типу за барной стойкой, незнакомец вышел в пятно света – под плащом блеснули на миг латы (а может, показалось?) – и позвал тихонько:
- Язеп! Я давно жду тебя… Нам нужно поговорить…

Часть третья

kroharat: (замечталась)
"... и будет осиян он светом небес, и свет его войдет в тебя, и выйдет, и будешь благословен всякой тварью земной и птицей небесной, и всяким человеком до скончания времен мира твоего, Заплетатель сновидений Пустоши..."

Старый Мастер со вздохом закрыл тяжелый том в проеденом молью черном бархатном переплете и сложил ладони домиком. Кажется, дело не из легких. Простым сном в холщевом мешочке или прозрачной склянке не обойдешься... Мастер снова вздохнул и глянул в окно. В ночной тьме стылого ноября сердилось о чем-то море у подножья маяка. Пронзительный ветер щедрыми горстями разбрасывал соленые брызги - столь щедрыми, что даже любопытная луна предпочла скрыться в густых фиолетовых облаках. Погода явно не располагала к странствиям.
В углу зашуршало. Не повернув головы, Старый Мастер бросил:
- Собирайся, Филамена. По всему выходит, дорога нам снова в городок в стеклянном шаре... И Чезаре предупреди. Хватит ему уже по норкам да углам отсиживаться...
Филамена, быстро шурша лапками, пересекла комнату, юрко вскарабкалась на стол и по рукаву на плечо Мастера - и вопросительно заглянула в его фиалковые глаза. Тот осторожно накрыл ладонью маленькое шерстяное тельце.
- Да, друг мой, придется отправляться в путь... Пойдем короткой дорогой, по мередиану - нужно вернуться туда, где нас не было, и забрать то, что нам не принадлежит, - Мастер поморщился. - Хроники утверждают, что клинок Осанны - единственное, на чем можно заплести сновидение Пустоши... Сновидение, приводящие домой - из любых земель и самых дальних странствий. Где бы ты не заснул - пройдя дорогами сновидения Пустоши, проснешься обязательно дома...
Филамена сверкнула глазками-бусинками и вдруг принялась деловито мыть лапами нос и хитрую мордаху.
- Гостей намываешь? Ладно, беги складывать пожитки - да не забудь Чезаре позвать!
Утвердительно махнув хвостом, мышь юрко шмыгнула под тяжелую дубовую дверь - только ее и видели.
Дверь тихонько скрипнула. Старый Мастер обернулся - и его худое морщинистое лицо обогрела улыбка.
 - Нефалим, друг мой!
Нефалим хмуро глянул в ответ - и улыбка Старого Мастера потухла.
- Дурное дело задумал ты, братец... Клинок Осанны - проклятый клинок. Ты это знаешь, я это знаю. Зачем?
Старый Мастер сердито тряхнул головой.
- Я ничего не знаю, друг Нефалим. Толкования в хрониках разнятся - и только одно известно точно. Без сновидения Пустоши никто из них не вернется домой... Ни Гай, ни маленькая Гая, ни Ким, ни твой друг Земляничный рыцарь, ни маленький Чезаре... - Мастер, вдруг наклонившись, подхватил с пола крохотного испуганного крысенка в серебристом шерстяном капюшоне и показал его на ладони Нефалиму. Тот непонимающе нахмурился.
- Это что еще за чудо?
Крысеныш испуганно пискнул и сжался  в комочек. Старый Мастер, осуждающе глянув на друга, спрятал зверюшку в нагрудный карман.
- Вот, приблудился, маленький... не нашел дорогу за Радугу, заплутал по пути... в первый раз-то не мудрено... хорошо, Филамена встретила его, приютила...
- Братец, и ради этой дрожащей тварюшки ты готов нарушить цеховой запрет? Ты хочешь вернуть домой тех, кого я отправил в путь в поисках смысла?
Тепло медленно умирало в фиалковых глазах Старого Мастера.
- Твой урок затянулся, Нефалим... Их путь стал бесконечным, он ведет в никуда. Бессмысленная жестокость никогда не была свойственна тебе, друг мой, но власть - это яд, который отравляет незаметно... - горькой тоской чуть дрогнул голос Старого Мастера. - Ты изменился, друг...
Протяжный скрип тяжелой дубовой двери был ему ответом...

Часть вторая
kroharat: (замечталась)

Это, вообще-то, подарок. Смотрителю на день варенья. Так что до 16 октября - тсссссссссс! ;) Высказывать критику громким шепотом - можно :))))


...На городок в стеклянном шаре пушистыми хлопьями беззвучно падал полуночный снег. Вы не смотрите, что на календаре октябрь - снег в городке бывает даже летом. Вот такое у него странное проклятье... Ничего, бывают и похуже. Это вам не семь лет хлада, глада и мора, не чумное поветрие на тоненьких крысиных лапках. Просто снег, почти как настоящий.
Он падает почему-то всегда ночью. Большими, удивительно мягкими хлопьями. Нежно укутывает маленькие башенки и черепичные крыши. Пушистыми холмиками устраивается на карнизах пряничных домиков с пестрыми ставнями. Выстилает замысловатыми узорами мощеные булыжником мостовые, укрывая их от света звезд мягкими ковровыми дорожками...
Бывает, что снег тает быстро. Быстро и незаметно - так, что утром не каждый заметит следы его короткого присутствия в своей жизни. А бывает, что снег, нападав за пару часов, дооооолго потом живет на маленьких улочках и в кривых переулках. Деловито поскрипывает под ногами, отращивает сосульки на стыках водосточных труб, превращает в вечность хрупкого ледяного панцыря розы или георгины в садах местных тетушек...
Почему бывает так или эдак, знает только Хранитель. А о чем знает Хранитель, о том он молчит.
У каждого города есть свой Хранитель. Но бесполезно бродить по улицам и торговым площадям, выискивая древнего мага с долгой бородой и пронзительным взглядом или сурового воина могучей стати и крепкого духа. Хранители - они под стать городу. У каждого свой.
Никто точно не знал, как выглядит Хранитель городка в стеклянном шаре. Поперву грешили на Старого Мастера - но он покинул городок ветренной весной, какой же из него Хранитель? Потом думали на Питра Парка, смотрителя местной библиотеки и главу Совета старейшин. Но Питр сыграл с жителями городка плохую шутку, померев акурат на день святого Якоба. После него гадать больше не стали. Есть Хранитель - и славно. А что почестей не требует да подношений - так оно и к лучшему. Так тише, так спокойнее. Так и жили.
Так может и не нет никакого Хранителя, скажете вы? Ан, нет. Если у города есть Хранитель - это издалека видно. Не скрипят ставни по ночам. Исправно горят уличные фонари. Бродячие собаки редки, да и те, что есть - благодушны и кротки, как теплые домашние щенки. Вода в колодцах небесной голубизны и родниковой свежести. Флюгеры блестят позолотой, булыжные мостовые приветливы и легки на подъем, городские стены мшисты и мудры. Опытный путник,  проходя под аркой городских ворот, вдохнет глубоко, задержав в груди душу чужого поселения, а выдохнув, твердо скажет, есть ли у города Хранитель... А может оберег какой попроще... А может и вовсе - брошеный город, убивший своего Хранителя. Или еще пуще - потерявший. Такие долго не живут - а развалины древних городов многие видали. Худые места.
Хранитель городка в стеклянном шаре был, кажется, немного поэт и сказочник. Самую чуточку - но этого хватало, чтобы под Рождество загорались праздничными огнями городские елки и бродили по улицам бородатые гномы, раздавая детворе имбирные коржики и сахарные петушки на палочках; чтобы осенней порой ветер рисовал на ратушной площади странные узоры опавшей листвой, а стаи перелетных птиц делали над городом лишний круг, отправляясь в полет; чтобы весенняя капель, сбивая ритм, наигрывала мелодию пастушьей свирели и ландыши зацветали на пару часов раньше, чем за городской стеной; чтобы тени летних сумерек рисовали на мостовых призрачные сказки кончиками пушистых хвостов, а городские воробьи были дерзки и самоуверенны. Хранитель любил этот город, хотя порою перистые облака легкими штрихами рисовали в глубоком августовском небе дорогу, парус и крылья. Но этого никто не замечал - редко кто глазеет в небеса теплыми августовскими вечерами, а порывистый, вспыльчивый ветер быстро отгонял предательские иллюзии к самому краю ойкумены... Лишь только ученик аптекаря, юный и оттого немного беспечный, вихрастый, длинный и нескладный, провожал взглядом картинки своего несбывшегося будущего... Он многого не знал о мире, а уж мир совершенно точно ничего не знал о нем. И он был счастлив... ну, почти. А что до тревожных, бередящих душу снов - так с кем не бывает. Вот появится в городе новый Мастер сновидений - и все наладится. Наверное...
Каков город, таков и Хранитель. Так говорят. Но правда и иное. Каков Хранитель, таков и город. Именно так.

***
Смотритель осторожно берет с полки большой стеклянный шар на подставке. Поднимает до уровня глаз, смотрит, как играет стеклянными бликами и миражами свет. Потом легонько встряхивает - раз, другой - и легко улыбается, глядя, как кружатся в танце хаоса и порядка маленькие искуственные снежинки, постепенно оседая. Неслышный прирученный снег... как нежно укутывает он маленькие башенки и черепичные крыши. Пушистыми холмиками устраивается на карнизах пряничных домиков с пестрыми ставнями. Выстилает замысловатыми узорами мощеные булыжником мостовые. Игрушечные мостовые крохотного городка в стеклянном шаре... Когда снег оседает, Смотритель аккуратно ставит шар на полку. И, пряча улыбку в морщинки возле глаз, отправляется по своим делам. В Заповеднике, поди, давно уж заждались новых Сказок...
:)

kroharat: (замечталась)

Это, вообще-то, подарок. Смотрителю на день варенья. Так что до 16 октября - тсссссссссс! ;) Высказывать критику громким шепотом - можно :))))


...На городок в стеклянном шаре пушистыми хлопьями беззвучно падал полуночный снег. Вы не смотрите, что на календаре октябрь - снег в городке бывает даже летом. Вот такое у него странное проклятье... Ничего, бывают и похуже. Это вам не семь лет хлада, глада и мора, не чумное поветрие на тоненьких крысиных лапках. Просто снег, почти как настоящий.
Он падает почему-то всегда ночью. Большими, удивительно мягкими хлопьями. Нежно укутывает маленькие башенки и черепичные крыши. Пушистыми холмиками устраивается на карнизах пряничных домиков с пестрыми ставнями. Выстилает замысловатыми узорами мощеные булыжником мостовые, укрывая их от света звезд мягкими ковровыми дорожками...
Бывает, что снег тает быстро. Быстро и незаметно - так, что утром не каждый заметит следы его короткого присутствия в своей жизни. А бывает, что снег, нападав за пару часов, дооооолго потом живет на маленьких улочках и в кривых переулках. Деловито поскрипывает под ногами, отращивает сосульки на стыках водосточных труб, превращает в вечность хрупкого ледяного панцыря розы или георгины в садах местных тетушек...
Почему бывает так или эдак, знает только Хранитель. А о чем знает Хранитель, о том он молчит.
У каждого города есть свой Хранитель. Но бесполезно бродить по улицам и торговым площадям, выискивая древнего мага с долгой бородой и пронзительным взглядом или сурового воина могучей стати и крепкого духа. Хранители - они под стать городу. У каждого свой.
Никто точно не знал, как выглядит Хранитель городка в стеклянном шаре. Поперву грешили на Старого Мастера - но он покинул городок ветренной весной, какой же из него Хранитель? Потом думали на Питра Парка, смотрителя местной библиотеки и главу Совета старейшин. Но Питр сыграл с жителями городка плохую шутку, померев акурат на день святого Якоба. После него гадать больше не стали. Есть Хранитель - и славно. А что почестей не требует да подношений - так оно и к лучшему. Так тише, так спокойнее. Так и жили.
Так может и не нет никакого Хранителя, скажете вы? Ан, нет. Если у города есть Хранитель - это издалека видно. Не скрипят ставни по ночам. Исправно горят уличные фонари. Бродячие собаки редки, да и те, что есть - благодушны и кротки, как теплые домашние щенки. Вода в колодцах небесной голубизны и родниковой свежести. Флюгеры блестят позолотой, булыжные мостовые приветливы и легки на подъем, городские стены мшисты и мудры. Опытный путник,  проходя под аркой городских ворот, вдохнет глубоко, задержав в груди душу чужого поселения, а выдохнув, твердо скажет, есть ли у города Хранитель... А может оберег какой попроще... А может и вовсе - брошеный город, убивший своего Хранителя. Или еще пуще - потерявший. Такие долго не живут - а развалины древних городов многие видали. Худые места.
Хранитель городка в стеклянном шаре был, кажется, немного поэт и сказочник. Самую чуточку - но этого хватало, чтобы под Рождество загорались праздничными огнями городские елки и бродили по улицам бородатые гномы, раздавая детворе имбирные коржики и сахарные петушки на палочках; чтобы осенней порой ветер рисовал на ратушной площади странные узоры опавшей листвой, а стаи перелетных птиц делали над городом лишний круг, отправляясь в полет; чтобы весенняя капель, сбивая ритм, наигрывала мелодию пастушьей свирели и ландыши зацветали на пару часов раньше, чем за городской стеной; чтобы тени летних сумерек рисовали на мостовых призрачные сказки кончиками пушистых хвостов, а городские воробьи были дерзки и самоуверенны. Хранитель любил этот город, хотя порою перистые облака легкими штрихами рисовали в глубоком августовском небе дорогу, парус и крылья. Но этого никто не замечал - редко кто глазеет в небеса теплыми августовскими вечерами, а порывистый, вспыльчивый ветер быстро отгонял предательские иллюзии к самому краю ойкумены... Лишь только ученик аптекаря, юный и оттого немного беспечный, вихрастый, длинный и нескладный, провожал взглядом картинки своего несбывшегося будущего... Он многого не знал о мире, а уж мир совершенно точно ничего не знал о нем. И он был счастлив... ну, почти. А что до тревожных, бередящих душу снов - так с кем не бывает. Вот появится в городе новый Мастер сновидений - и все наладится. Наверное...
Каков город, таков и Хранитель. Так говорят. Но правда и иное. Каков Хранитель, таков и город. Именно так.

***
Смотритель осторожно берет с полки большой стеклянный шар на подставке. Поднимает до уровня глаз, смотрит, как играет стеклянными бликами и миражами свет. Потом легонько встряхивает - раз, другой - и легко улыбается, глядя, как кружатся в танце хаоса и порядка маленькие искуственные снежинки, постепенно оседая. Неслышный прирученный снег... как нежно укутывает он маленькие башенки и черепичные крыши. Пушистыми холмиками устраивается на карнизах пряничных домиков с пестрыми ставнями. Выстилает замысловатыми узорами мощеные булыжником мостовые. Игрушечные мостовые крохотного городка в стеклянном шаре... Когда снег оседает, Смотритель аккуратно ставит шар на полку. И, пряча улыбку в морщинки возле глаз, отправляется по своим делам. В Заповеднике, поди, давно уж заждались новых Сказок...
:)
 

kroharat: (умные камни)

Спой мне, мама, колыбельную - 
Ту, что в детстве, как тогда.
Не чужую - самодельную,
Не про серого кота.
И не выдержу - заплачу я:
Стать бы маленькой опять...
Ты баюкай, ты укачивай,
А я буду горевать...
(c) Елена Казанцева

Она шла по обочине шоссе. Босиком - и пятки ее, шершавые, истоптанные, бесшумно пылили, поднимая в воздух целые облачка золотистой закатной пыльцы и мягкого, теплого тополиного снега. Солнце садилось где-то в лугах, верещали что-то сумеречные пичуги, носились низко над землей ласточки - наверное, к дождю. Пронзительно, сладко и тоскливо пахло полынью, гречихой и медовыми кашками - и сами они виднелись у края оврага возле обочины - густые заросли щемяще-нежно пахнущей детством кашки. Было душно, как бывает душно перед грозой. Стоял июнь. Время проклятых.
Она шла по обочине шоссе - босая, простоволосая, чуть сгорбленная. Не старая еще женщина, никогда не знавшая своей матери. Шла - и бормотала что-то себе под нос. Иногда тихонько напевала. Иногда неслышно плакала. Но шла. Вроде бы неспешно - но жалостливая Дорога шелковой лентой ложилась ей под ноги, а версты словно ужимались маленькими пушистыми клубочками на ладони - шаг, другой, и полдня пути позади...
В городе ее звали Нищей Мартой. Никто не знал ее настоящего имени. Если по-правде, никто даже не заметил, как она появилась в городе - просто одним прекрасным утром болтливые тетушки увидели на площади у фонтана, как раскланивается с какой-то нищенкой Старый Мастер. Изумились, пошушукались - и забыли. А нищенка осталась. Постепенно к ней привыкли - как привыкают к скрипу рассохщейся двери, сквознякам и утреннему туману. Приносили ей иногда теплые вещи - старые, штопаные, но вполне еще добротные, самое оно в сезон дождей и туманов. Тётушка Скальди угощала ее иногда булочками - пусть не свежими, вчерашними, но вполне еще ничего. Всё лучше, чем выбрасывать их, черствые. А добрые дела - они же когда-то зачтутся, верно? И это очень удобно для благочестивых кумушек - иметь в городе свою нищинку. Опрятную, неприхотливую, благодарную... Вот почему ранним июньским утром тетушка Скальди громко и с возмущением выговаривала старой Трине: "Ну надо же... Ушла! Глупая девчонка! Как будто в другом месте ей будет лучше, чем у нас - и сыта, и одета, и крыша над головой есть..." (нищенка ночевала обычно под рыночным навесом). Старая Трина лишь вздыхала осуждающе и медленно качала головой - всяко, мол бывает...
Но это было вчера. А сегодня - хоть июньские дни и кажутся бесконечными, но прошел лишь день - Марта неслышно ступает по обочине шоссе. Идет себе потихоньку. Иногда тихонько напевает. Иногда неслышно плачет. Но идет. Потому что точно знает - у всякой Дороги есть конец. И где-то Марту обязательно назовут тем словом, которое никогда не касалось ее губ. Потому что она непременно найдет тот дом, где обнимут ее ласковые руки, а пахнущие молоком губы прошепчут неслышно на ухо: "Мама..." И зазвучат чуть слышно слова давно забытой колыбельной...

Плошки. Лукошки.
Глазки в окошке -
Звезды считает мудрая кошка.
Малым котятам летней порой
Дарит по звездочке.
Ветер слепой
Шумно кидает звезды горстями...
Спи, моя радость. Меда устами
Я колыбельную ночью пою,
Чтоб успокоить кровинку мою...

 

kroharat: (Default)

- По-моему, сегодня подходящий вечер для сентиментальных историй, как ты думаешь, Филамена? - Старый Мастер, сидящий в кресле у камина, искоса глянул на копошащуюся в углу мышь.
Филамена фыркнула, поморщилась недовольно и принялась с еще бОльшим усердием нанизывать на нитку сухие апельсиновые корки и маленькие прозрачные жемчужинки. Она явно не одобряла сентиментальных историй.
- Ну пОлно, пОлно, друг мой! Ну какой вред может быть от парочки банальностей, завернутых в красивый фантик приторных фраз и томных вздохов? - словно в такт своим словам Старый Мастер прищелкнул пальцами - и на ладони у него оказалась большая конфета в яркой щуршащей обертке. Филамена демонстративно отвернулась. Старый Мастер негромко засмеялся.
- Во всем виноваты слова, Филамена, друг мой. Чувства остаются неизменными - годы и века. А вот слова мутируют - и в наши дни "любовь" означает что угодно, кроме Любви. Понимаешь?
Филамена, перебравшись поближе к камину и принявшись грызть найденный под столом сухарик, заинтересованно дернула ухом.
- Раньше было просто. Раньше было слово,  и слово было Истиной. Но с тех пор, как люди придумали ложь, а слова подхватили эту игру, лишь только сны умеют рассказывать правду как она есть. Вот потому мы и делаем сны, друг мой, - Старый Мастер ласково почесал мышь за ушком. Филамена довольно зажмурилась и почти муркнула - а потом ловким пушистым комочком взбежала по рукаву и спряталась в складке воротника.
Осторожно поднявшись, Мастер подошел к витражному окну и приоткрыл створку. С моря дул сильный западный ветер. Чайки носились над неспокойной водой - но в ночной тьме они были невидимы и только их крики, пронзительные и сильные, холодными брызгами бросались на чуть приоткрытое окно, мелкой моросью оседая на подоконнике.
- Кажется, будет буря, чуешь, Филамена? - Старый Мастер с наслаждением вдохнул густой и терпкий мед майской ночи. Мышь на плече неспокойно завозилась и чуть слышно пискнула.
- Все же я расскажу сегодня одну сентиментальную историю, - Мастер прикрыл окно, оставив щелку юркому ветру, и вернулся к столу, заваленному свитками пергамента, книгами в тяжелых переплетах, огарками свечей и сухими апельсиновыми корками. - Я чувствую, что где-то на той стороне рассвета именно такая история нужна сегодня - и обязательно со счастливым концом. Ты уж расстарайся, друг мой! - Старый Мастер легонько провел пальцем по серой спинке и опустил Филамену на пол. Ты согласно кивнула и юркнула в приоткрытую дверь. А Мастер, прикрыв глаза и словно прислушиваясь к треску догорающих сучьев в камине и шепоту западного ветра, принялся заплетать сон - глупую сентиментальную историю про любовь, счастье, верных друзей, теплый дом - и обязательно со счастливым концом. Неслышно вернулась Филамена, принеся в лапках холщевый мешочек, полный розовых лепестков, лесных паутинок, душистых травок и виноградных косточек. Сон, заплетаясь  золотистой нитью, пушистой пряжей ложился к мышиным лапкам - и Филамена бережно, чтобы не запутать, складывала его в холстину. Заботливо перевязала шелковой ленточкой - крепко, на три узла. Прикрепила тесьму с сургучной печатью и цеховым клеймом. Ткнулась носом в холодную ладонь и юркнула на свое привычное место, в складку воротника теплой вязаной кофты - ее подарила Мастеру старая Айранэ. Давно уже - вон, и рукава уж проносились, а Мастер все носит...
Старый Мастер устало опустился в кресло. Ветер, собравшийся было пошалить, послушной собакой улегся у ног. Дождавшись, пока истлеют в камине последние угли, в комнату ласково и лукаво просочилась ночь. Солнце взойдет не скоро. Но где-то далеко, на той стороне рассвета, уснула в больничной палате сетиментальная глупышка 17 лет. Уснула - и улыбается во сне. Уснула, чтобы больше не проснуться - и сон ее обязательно будет со счастливым концом...

kroharat: (Default)
"Какими словами можно нарисовать море?... Какими буквами поведать, как дышит теплая вода в сумраке апрельской ночи, как шелестят волны, нежно обнимая пологий песчаный берег, как шепчет что-то ветер усталым соснам, глядящим в глаза бесконечности неба?..."
Старый Мастер отложил перо и чуть нахмурился. Ему давно уже хотелось рассказать о море так, чтобы каждый, кто прочтет его рукопись, почувствовал бы, какое оно восхитительное и волшебное - море. Но слова снова подвели его. Они, как призрачные шелковистые тени, ложились на бумагу отзвуками и отсветами, красовались, любуясь сами собой - и совершенно забывали о том, о чем должны были повествовать - о море...  Старому Мастеру были привычнее сны, легкие и послушные его мозолистым рукам. А слова... Слова играли с ним, тихонько посмеивались и уплетали в свои сети - иллюзий, волошбы и пустопорожних ярморочных чудес. Старый Мастер сердился. Ему не хотелось воевать со словами - но за окном его нового дома каждую ночь шумело море. Шумело, наполняя Старого Мастера какой-то непонятной тоской, томлением духа и неясной тревогой. И Мастер, томимый этой тревогой, не знал иного пути, как только рассказывать другим. О море...

Нефалим, уходя, сказал на прощание так:
- Берегись, дружище, оно заколдует тебя незаметно... Привяжет шелковой нитью ветров посильнее да покрепче цепей, заворожит шелестом да шорохом, убаюкает бурей. Берегись, братишка, не то быть тебе чайкой...
Старый Мастер тогда только отмахнулся, весело щурась навстречу солнцу, встающему из-за кромки воды. А теперь понял. Да, море приворожило его. Закляло, околдовало. И быть бы ему действительно чайкой, кружить с протяжными криками над морской гладью - если б не Филамена, да незаконченное дело, да трубка Нефалима на каминной полке...

"Нас держат в мире не события и не явления. Нас держат люди. Их мысли, их слова, их взгляды. Единственный способ знать, что ты существуешь - увидеть это в глазах тех, кто рядом. Услышать себя в их голосах, почувствовать себя в их ладонях, заметить себя в их улыбках. Когда мир твой пуст - ты исчезаешь, сливаясь с миром. Ты можешь стать ветром, водой, скалой. Чайкой, бакланом или маленькой юркой выдрой. Но ты не можешь быть человеком, если ты одинок. Мир не терпит пустоты, и стремиться заполнить ее по своей воле. И лишь маленькие якоря, осколки чужих жизний и собственных воспоминаний - вот то, что способно удержать тебя, если ты одинок... Не будь одиноким, друг мой. Впрочем... пока я помню - ты не один. Помни и ты."
Сложив пергамент, Старый Мастер долго смотрел на закат. Солнце, казалось, не хотело уходить и долго-долго нежилось в шелковистой зеленоватой воде - и вода становилась золотистой, и закатный западный ветер ласково прижимался к ней щекой. На подоконнике распахнутого окна терпеливо ждал почтовый голубь. Едва слышно шуршала в углу Филамена, привязывая маленькие шелковые ленточки к каминной решетке. Ночь стояла на пороге и с грустью смотрела, как ветхим гусиным пером Старый Мастер выводит на свитке обращение...
"Той, которая всегда меня ждет..."
kroharat: (замечталась)

В камине уютно потрескивали березовые полешки. Искры, веселым хороводом взлетая вверх, подмигивали Старому Мастеру,  удобно развалившемуся в древнем кресле с потертыми подлокотниками и маленькой подставочкой для натруженых ног. Рядом, на маленком изящном столике в стиле Людовика XIV, непонятно как взявшемся в этой сумрачной коморке, стояла пузатая глиняная кружка с горячим глинтвейном. Тут же лежала трубка и кисет с монограммой - переплетенными К и М в основании кадуцея.
Старый Мастер был безмятежен. Чуть прикрыв глаза, он смотрел на язычки пламени - голубовато-прозрачные в основании и рыжие по краям - и было непонятно, задумался ли Мастер или просто задремал под тихое перешептывание огня в камине и весеннего ветра за окном. В углу невидимой тенью деловито шуршала Филамена, связывая в маленькие пучки какие-то пахучие травки и деловито бормоча под нос не то слова позабытого заклинания, не то древнюю мышиную колыбельную:
Три звезды укажут путь... и маленький хвостик, и четыре лапки... лишь бы чудо не вспугнуть... и пахучей люцерны охапки...

Прошедший день был лихим да недобрым. Пронзительный весенний ветер принес с моря промозглые, тревожные, пахнущие хворью туманы и дождь. Городок в стеклянном шаре лихорадило. Говорят, у Стефана Длинная Борода пропала дочка, младшенькая - веселая певунья и хохотушка Гая! Да не где-нибудь, а в этом самом городе, чуть не на центральной площади! Ох, чуднЫ дела твои, Господи! Поползли слухи о таинственном незнакомце, о слепом на один глаз вОроне и рыцаре, что стоял на рассвете под городскими стенами. Почтенные матроны, словно всполошившиеся клуши, тревожно перешептывались по углам и покрепче запирали дОма своих сорванцов - от греха подальше.
А после обеда в лавку заявился Торни, скобяных дел мастер. Уж и кричал, уж и грозился - пошто, де, Старый Мастер продал ему дурной сон?! Филамена возмущенно фыркнула. А то не знают, глупцы, что сны-то не от Мастера зависят... Ох, недобрый день! Что-то еще будет...

Тихонько скрипнула дверь. Филамена настороженно дернула ухом, но, увидев вошедшего, добродушно фыркнула и вернулась к свом травкам. Заскрежетало по каменным плитам придвигаемое к камину второе кресло, чиркнула спичка. В воздухе поплыли клубы ароматного дыма с привкусом вишни. На миг ярче вспыхнули поленья в камине - и погасли, оставив лишь невнятно тлеющие угли. Комната погрузилась во мрак.
- Ну что, друг мой нефалим, время?
- Время, братец, время. Впрочем, трубочку выкурить успею... - в голосе собеседника угадывалась чуть лукавая улыбка.
- Трубочку выкурить - это верно... Скажи мне, наконец, зачем ты все-таки город проклял? Неужто не было жалко?
- Не было жалко, - улыбки в голосе больше не было. - И потом, я ведь не проклял. Я всего лишь восстановил справедливость, братец.
Помолчали.
- Раньше, кажется, ты не был таким жестоким... Нефалим, бескрылый ангел, завершающий Пути...
- Ты прав, дружище. Чертовски испортился характер у бескрылого ангела, ты не находишь? - нефалим невесело усмехнулся собственному каламбуру. - Заклятье развеется не сегодня-завтра, ты же знаешь... Но они этого не заметят - как не заметили и самого заклятья... Так и не заметили, - нефалим тяжело вздохнул и поднялся. - Время, братец. Пойдем.
Филамена юркой тенью скользнула по рукаву Старого Мастера и затихарилась в складках капюшона. Мастер в последний раз оглядел свое жилище и вышел, тихонько притворив за собой дверь.
Часы на башне ратуши пробили 2 часа ночи. 21 марта, ночь весеннего равноденствияе. На улицы городка в стеклянном шаре ступила весна...

(no subject)

Saturday, 8 March 2008 23:18
kroharat: (Default)

Кочевое племя Стефана Длинная Борода прибыло в город накануне Пасхи. Пестрые кибитки с развевающимися лентами и звЯнкими колокольцами нелепо смотрелись на центральной площади, вымощеной серым булыжником - но Стефана и его людей это, казалось, нисколько не тревожило. В городе недолюбливали кочевников - уж слишком они не вписывались в степенный, ухоженный быт тихих и пристойных будней - но терпели их, и даже привечали. Частью за редкие товары, привозимые кочевым народом - но гораздо больше за новости, на которые смуглые красавицы в ярких цветастых юбках "солнцем" были щедры - и раздавали их пригоршнями и охапками без всякого счета.
Старый Мастер с хмурой усмешкой наблюдал, как две местные кумушки, стоя у лотка зеленщика, оживленно сплетничали о "бродяжках". Казалось, потребность перемыть кому-то косточки столь же насущна в них, как потребность есть или дышать. Или смотреть сны... Старый Мастер снова помрачнел и заторопился. Пора было открывать лавку.
На Аптекарской улице уже зажглись первые фонари, маленькими рыжими лапками пытаясь разогнать тусклый кисельный сумрак. Надо сказать, получалось у них плохо - и улица была полна взвеси мокрых капель, серости и уныния. Старый Мастер поежился и поспешил нырнуть в лавку, чуть поскользнувшись на влажных ступенях и невнятно выругавшись.
В лавке деловито шуршали мыши - подметали маленькими метелками пол и полки стеллажей, разгоняя в воздухе пыль, подгрызали фитили у свечных огарков, расставляли разноцветные склянки и больший витые свечи. Филамена, сидя на прилавке, привязывала шелковые ленточки к маленьким биркам - чтобы удобнее было потом прикреплять к пузырькам со снами. Завидев хозяина, мышь приветственно пискнула и тихонько засвистела. Ее серые собратья тут же собрались в центре лавки и выжидательно уставились на Мастера. Тот усмехнулся и, немного покопавшись в своей холщевой сумке, вытащил оттуда связку баранок и полголовки ноздреватого сыра - и опустил на пол. Мыши, радостно попискивая и толкаясь, потащили добычу к боковой дверке. Филамена проворно взбежала по рукаву мятого камзола и устроилась у Мастера на плече, задорно поблескивая глазами. Оглядевшись, Мастер удовлетворенно кивнул - и прихлопнул два раза эдак по-особому в ладоши. Ярко вспыхнули свечи, затрещало пламя в камине у дальней стены, призывно тренькнул дверной колокольчик. Лавка открылась.
Устроившись за прилавком на старом трехногом табурете, Мастер вытащил откуда-то изящную костяную ступку, полную непонятной трухи - и принялся толочь труху в прошок, невнятно бормоча что-то под нос. Филамена весело завозилась - ей нравилась эта игра, рассчитанная на досужих обывателей. Уж она-то знала, что сны в ступке не смешаешь... Тренькнул колокольчик, скрипнула неохотно тяжелая дубовая дверь - первый посетитель. Городу действительно не нужен Старый Мастер, но вот его лавка... Мастер недобро усмехнулся и поднялся навстречу покупателю.

kroharat: (Default)
 - Старый Мастер! Старый Мастер!..
Ребятня бежала за ним вприпрыжку, вереща и радостно размахивая руками. Рыжие, русые и черные, как смоль, курносые и кучерявые, с перемазынными сажей щеками и задорно поблескивающими глазами - они неслись за ним гурьбой и радостно голосили.
- Старый Мастер, а когда откроется лавка?...
- Старый Мастер, а коричные с пряничными домиками будут?...
- Старый Мастер, Старый Мастер... А бабочки прилетят, если фиолетовых взять, в крапинку? Или бабочки только в голубых?
- А мне мама грооошей не даёт, - прорвался сквозь общий гомон басовитый рев Макарки, толстого карапуза лет пяти.
- Старый Мастер, мыши-то придут? Мыши-то ушли, Старый Мастер...
Старый Мастер... Старый Мастер... Да что они понимают о старости, мелюзга?!
Постукивая о булыжники суковатой палкой, служившей ему посохом, Старый Мастер быстро шел по направлению к Аптекарской улице. Малышня, погомонив еще немного, отстала - и только Макарка долго стоял, недоуменно глядя Старому Мастеру вслед. Но потом и его подхватил вихрь весенних детских забав. Улица опустела.

Прошла уже неделя с того дня, как Старый Мастер положил хрупкое, почти невесомое тело маленькой Янушки в деревянный ящик, в которых здесь принято закапывать в землю тени ушедших. Ветхие скукоженные знахарки  набормотали над могилой своих заклинаний и поспешили раствориться в утреннем тумане, а Старый Мастер долго еще стоял в обнимку с пронзительным мартовским ветром и с упреком смотрел в глаза небу. "Что же ты? Не уберегло..." Небо хмурилось, а потом заплакало крупными холодными слезами. В тот вечер в городе не зажигали огней.
Всю неделю Старый Мастер не выходил из дома. Он перебирал Янушкины сказки - с шелковыми ленточками, с розовыми лепесткаи и скорлупками от лесных орехов, с новогодними блестками и засахаренными мандариновыми корочками - аккуратно и нежно складывал каждую и сжигал в тусклом, сероватом пламени осиротевшего камина. Саламандры не живут там, где умирают дети...
А вчера в дверь постучали. Коротко и властно - так стучат те, кто может войти без стука. Бургомистр был краток. Городу не нужен Старый Мастер. Городу нужна его лавка. Они все понимают, да-да-да. Но прошла уже неделя... А если в силу каких-то причин Мастер больше не может... Гродской совет будет вынужден... И освободить в двухдневный срок...

Лавка стояла в самом конце Аптекарской улицы, в тупичке возле городской стены. Прямо напротив был небольшой сквер с фонтаном и коваными чугунными скамейками - и там почти всегда грелись на солнце или прятались от дождя под навесом городские голуби и пестрые стайки воробьев. Лавка находилась в полуподвальчике. Чтобы попасть туда, нужно было спуститься вниз по трем крутым, неудобным ступенькам и дернуть за шнурок маленького, невнятно тренькающего колокольчика. Внутри всегда было сумрачно. Длинные и толстые, истекающие восковыми слезами и чадащие свечи были расставлены по углам и вдоль стен в тяжелых чугунных подсвечниках и просто на каменном полу. Неожиданно высокий потолок с арками был слегка закопчен, затянут кое-где паутиной - так, что роспись, когда-то покрывавшая его, была практически неразличима. В лавке были сводчатые стены и всего одно узенькое витражное окошко. Длинные стелажи вдоль стен были полны старого хлама... маленькие флакончики со слезами девственниц и слюной Первого Василиска... старинные, покрытые пылью и запечатанные воском бутыли зеленого стекла с джиннами и духами всех сортов и калибров... пергаментные свитки с древними заклинаниями, местами изгрызенные клопами и крысами, с расплывшимися от сырости и времени чернилами - так, что и не разобрать уже вязь полузабытых рун... какие-то таинственные приборы - то ли астролябии, то ли компасы, а может и вовсе - алетиометры, в ветхих кожаных чехольчиках... огарки вавилонских свечей... огрызки медовых пряников... амулеты и волшебные кольца, нанизанные на суровую нитку - задешево, по паре грошей за связку... обветшалые, покрытые плесенью и тонкой паутинкой забвения книги в тяжелых кожаных перелетах... пучки каких-то пахучих и вонючих травок... осколки реторт и треснувшие пробирки... засушенные лепестки аленьких когда-то, а теперь бурых цветочков... распяленые лягушачьи шкурки и ржавые наконечники от стрел...
Старый Мастер устало огляделся. За время его отсутствия в лавке изрядно похозяйничали мыши - и хлама на полках значительно прибавилось. "Ах ты, Филамена, Филамена... Хомяк, а не мышь - ну что ты будешь делать..." Прищелкнув пальцами, он зажег одну, самую маленькую свечку в простой металлической подставке и, тяжело ступая, прошел к прилавку. Там, в большой стеклянной витрине, выстроенные аккуратными рядами, стояли маленькие стеклянные пузырьки - и даже в свете одинокой, тусклой свечки они переливались ярчайшими красками, словно полные волшебного перламутрового тумана. Мастер вздохнул. Вот они - коричные с пряничными домиками и фиолетовые в крапинку, голубые и с бабочками... Когда-то ему казалось, что он делает доброе дело...
Из боковой дверки, совсем крохотной, вышмыгнула юркая мышь и, ловко взобравшись на прилавок, приветственно фыркнула, озабоченно сложив на пузике лапки.
- Ну здравствуй, Филамена. Как вы тут без меня?
Мышь недовольно цыкнула зубом. Потом вопросительно глянула - ну что, мол, открываем?
- Открываем. - тяжел вздохнул мастер и принялся по одной зажигать большие, толстые свечи. Мышь довольно завозилась в углу.
На улице, над витражным окошком полуподвала, замерцала в сумерках мартовского вечера крохотная вывеска - с ходу и не заметишь. Впрочем, кому надо тот всегда разглядит - всего два слова, выведенных готическими буквами. "Лавка снов".
 
kroharat: (Default)

Мягкими, легкими, неслышными хлопьями падал на город пепел. Маленький городок в стелянном шаре - игрушечные шпили, крохотные домики, невидимые человечки цвета яркой карамели - и сугробы мягкого серого пепла...




- А как ты думаешь, будет весна?
- Разумеется, будет, малыш, - он легонько провел рукой по невесомым, пепельного цвета кудряшкам, рассыпаным по подушке. - Подснежники уже соскучились, Янушка...
Девчушка слабо улыбнулась и поймала его большую, теплую ладонь в свой хрупкие, почти прозрачные, фарфоровой белезны ладошки.
- Уже так долго зима... Мне очень нужно знать, что весна будет - только точно, понимаешь?! Наверняка... Тогда я расскажу об этом синице, а она передаст дворовым воробьям, а те - звонкой птице малиновке...
- А малиновка?
Она пожала плечиком, выскользнувшим из ворота большеватой ночной сорочки с вязью ветхих кружев.
- А что малиновка? Если успеют вернуться черные аисты, она сможет рассказать им об Абигейл... Смешной черный капор и вязаные рукавички. Когда залили каток, помнишь?...
Он помнил очень смутно. Декабрьские вечера, старый парк в свете мерцающих фонарей, плоские разноцветные леденцы на палочке, городской каток и смешливая, неуклюжая Абигейл в валенках... До Рождества, в прошлой жизни.
- Но она точно будет, ты уверен? Точно?
Он непонимающе посмотрел в ее зеленые, подернутые болотной ряской глаза. Она нетерпеливо нахмурилась.
- Ну весна же! Будет? Столько дел, понимаешь? Розовые кусты и новые секретики в саду - блестящая фольга из фантиков и стеклянные скорлупки. А еще поползни - ну знаешь, щелкают клювом? Маааленькие такие, - она сблизила ладошки и улыбнулась.
Он кивнул.
- Будет. Конечно же будет - весна. Она же всегда бывает, Янушка. Уже скоро...
Девчушка довольно улыбнулась и завозилась на большой кровати, устраиваясь поудобнее. Старый Мастер никогда не обманывает. Значит - точно. Будет.
- Принесешь сказку? Ну ту, с маленькими шелковыми ленточками... Там еще где-то мышь Филамена не догрызла апельсиновую корку.
Он снова кивнул и вышел, тихонько прикрыв за собой дверь. Прослонился к стене и закрыл лицо ладонями. Старый Мастер никогда не обманывает. Весна будет. Но дождутся ее не все...

На улицах маленького городка в стеклянном шаре продолжался пир во время чумы.

Profile

kroharat: (Default)
Джей

November 2016

S M T W T F S
  1 2345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   

Most Popular Tags